А в заключение последовал безжалостный вывод:
— Ему от силы пара седмиц осталось, не боле.
— Так мало?! — ужаснулся Константин.
— А чего ты хотишь, ежели он сам то и дело норовит на Кромку перебраться, — проворчал ведьмак. — Он же не ведает, что, покамест по ней бродит, хворь его тута словно бы на воле пребывает, и, покамест хозяин тела в отлучке, она енто тело жрет за обе щеки. Ежели бы не нырял туда столь часто, до лета бы непременно прожил, можа, и до осени дотянул бы, а так… — И он, не договорив, безнадежно махнул рукой.
— Ежели бы не нырял… — задумчиво протянул Константин и вопросительно уставился на своего спутника.
— И не помышляй! — сразу отрезал тот, догадавшись, о чем подумал князь. — Таковское ни я, ни кто иной не возможет. Сам видал, сколь силов занадобилось, чтоб его оттуда вытянуть, а надолго ли хватило? Удержать же нечем — пуст я, весь поистратился, до донышка. Ну пущай, к примеру, сызнова чрез две седмицы к нему заглянем, да вытяну я его оттель — и что? Проку на час, а мне опять месяц отлеживайся.
— Эх, была бы тут Доброгнева, — мечтательно вздохнул Константин.
— Неведомо мне, сколь искусна твоя лекарка, токмо сдается, тут лишь мать Мокошь в силах кончину его оттянуть — уж больно крепко прислужницы Хворста[127] в него вцепились, — проворчал Маньяк. — Ежели бы он сам восхотел — иное, а так…
— Ну матушка Мокошь нынче под снегом спит, так что попробуем без нее обойтись, своими силами, — решил Константин, прикидывая, сколько времени он еще может оставаться в городе. Результат получался неутешительный — сегодняшние сутки, да еще завтрашние, поскольку послезавтра начинался Великий пост, а следовательно, в город должны прибыть братья великого владимирского князя, так что искушать судьбу ни к чему.
Маньяк же воспринял последнюю фразу своего спутника как намек, тут же возразив, что в этом случае он тоже бессилен, причем даже не потому, что иссяк, но вообще. Одно дело — заставить человека выполнять какие-то простейшие действия, да и то надо, чтобы он при этом находился подле него не далее как в пяти саженях, и совсем иное — программировать кого-либо на длительный срок. Разумеется, пояснял он это совсем иными словами, но суть… Короче, внушить старшему Всеволодовичу желание жить несмотря ни на что предстояло одному Константину.
По счастью, на сей раз, когда они пришли, больной пребывал в сознании и сразу радостно заулыбался при виде появившегося в дверях отца Стефана, как еще вчера назвал себя рязанский князь.
Бил Константин по двум уязвимым точкам. Первая касалась самоубийства, являющегося смертным грехом для каждого христианина. По его раскладу выходило, что непротивление болезни вкупе с нежеланием жить такое же самоубийство, разве что завуалированное, скрытое, однако что можно скрыть от людей, нельзя скрыть от бога, который навряд ли захочет простить такую вину.
Вторая причина, по которой больному следовало цепляться за жизнь, касалась его детей, особенно сыновей. Отец должен подавать пример мужественности и силы, на себе демонстрировать, что как бы ни была тяжела напасть, но надо с нею сражаться, а уж если и доведется пасть, то как богатырю, которого победили, но так и не смогли сломить его дух. А кроме того, юные княжичи сейчас как никогда нуждались в твердых мужских наставлениях, а кто, кроме отца, сможет их дать? Мать — это замечательно, но не то, далеко не то…
— Это да, — согласился хозяин терема. — Да и не определены они у меня. Случись что — вовсе без уделов останутся.
Константин нахмурился. Помнится, в той официальной истории, которую он изучал, перед смертью старший Всеволодович успел наделить каждого, оставив Василько свой любимый Ростов с прилегающими к нему землями, Всеволоду — Ярославль, а младшему, Владимиру, Углич. Получается, что в этом мире ростовчанин сделать так не успел.
Обдумывать, хорошо это или плохо, времени не было, но Константин и тут нашелся, дав совет:
— Вот пока и не определяй никого — оставь свои задумки до поры до времени.
— Да как же? — возмутился больной. — А ежели не возмогу я хворь свою одолеть?
— Пусть мысль об их неустроенности тоже тебя поддерживает, — пояснил рязанский князь. — Соберешься помирать, а вспомнишь, что дети неустроенны, и снова откуда ни возьмись силы появятся.
— А коли забуду?
— О детях-то? — усмехнулся Константин и вновь вернулся к Библии, напомнив о страданиях Христа, который пребывал как раз в возрасте больного, но выдержал все, что ему было ниспослано богом.
— Я даже моложе на пару годков, — вздохнул его тезка.
— Тем более, — заметил новоявленный психотерапевт, тут же обыграв в нужном ключе и этот факт, указав, что уж ближайшие два года надо непременно продержаться, а там кто знает, и привел в пример страдания Иова, которому, как известно, бог, сжалившись, даровал полное избавление от мук.
К тому же, как знать, не исключено, что этот настой является не чем иным, как ниспосланной господом в качестве первой, но далеко не последней милости страждущему. Ну как тому же Иову.
— А и впрямь, — согласился ростовчанин и, ласково проведя рукой по склянице с настоем, стоящей на столике близ изголовья, еще увереннее продолжил: — С ним я попробую… жить.
— Только не попробую, а буду, — поправил его Константин. — Иначе тебе нельзя.
— Ну хорошо, буду, — согласился его тезка, но сразу же пожаловался: — Токмо уж больно его мало. Сам погляди — всего-то и осталось на две трети, а прошел всего один день.
Константин оценивающе посмотрел на скляницу. Насчет двух третей, конечно, перебор, но где-то пятую часть Всеволодович и впрямь успел выпить. Однако и темпы у болящего.
— Сам виноват, — заметил он. — Нельзя так помногу. Лекарка говорила, что от силы три ложки за день, не больше, а ты сколько выдул?
Ростовчанин виновато потупился, но в свое оправдание заявил, что уж больно сильно начинает болеть нутро, когда действие лекарства проходит.
— Терпи, — наставительно заметил Константин и еще раз повторил: — Только три ложки, не больше.
— Все одно чрез три седмицы кончится, — последовал сокрушенный вздох больного.
— А кончится — новый пришлем, — успокоил его рязанский князь. — Об этом мы с отцом Николаем позаботимся, так что не волнуйся. Где-то раз в месяц-полтора к тебе будет приезжать какой-нибудь купец с новой скляницей. А ты, само собой, прикажи, чтобы человечка, который привезет свиток от отца Николая, пропускали к тебе беспрепятственно. Да про саму скляницу и настой в ней советую помалкивать.
— Отчего? — удивился Всеволодович.
Константину не хотелось, но пришлось напомнить эпизод с боярином Хвощом и Ярославом. Именно по милости своего братца ростовчанин в минувшем декабре остался без лекарства. В результате получилось то, чего и опасался рязанский князь — его тезка жутко возмутился и принялся доказывать, что все это произошло исключительно из-за подозрительности Ярослава, которая была вызвана исключительно заботой о нем. Да и лекарь Матора уловил запах белены, каковая — это всем известно — является ядом.
Нет, Константин был уверен, что докажет обратное, и довольно-таки быстро, но вот беда — время. Невидимые часы быстро-быстро отщелкивали драгоценные секунды и не мешкая складывали их в минуты, неумолимо приближая усталость больного, которому непременно захочется отдохнуть, что, в свою очередь, означало «приходите завтра». А ведь до главного они так и не дошли.
Однако князь скрыл свое раздражение и торопливо выложил свои доводы, причем в качестве доказательства на сей раз фигурировали не просто слова Хвоща, но и кое-что поувесистее. Например, то, что и тогдашнее питье, и нынешнее готовила одна и та же лекарка, которая скорее даст отрубить себе голову, чем изготовит яд. А еще то, что Ярослав так и не удосужился предоставить обещанного послуха или хотя бы показать его послание, в котором тот якобы предупреждал об отраве. К тому же как в тот раз, так и в этот лекарка готовила питье не по собственному желанию и даже не по поручению отца Николая, а по повелению рязанского князя, который…
Панегириком в его, то бишь в свою честь, Константин не разразился — перебор. Скорее уж выдал краткую и довольно-таки сдержанную положительную характеристику. Характер стойкий, нордический, беспощаден к врагам рейха, то есть Руси, ну и всякое разное в том же духе. Однако и произнесенного вполне хватило, чтобы его тезка насторожился и задал вполне логичный вопрос:
— А ты сам отчего столь рьяно за него вступаешься?
Константин чуть помедлил, но открыться не решился — чревато. Пусть больной и не позовет стражу, хотя и тут бабка надвое сказала, однако память о гибели трех братьев от рук рязанских воинов слишком свежа, следовательно, тональность беседы неизбежно поменяется, но главное — исчезнет доверительность, и он ответил уклончиво:
— Да потому что я его очень хорошо знаю.
— Откуда?
И вновь пауза. Помнится, отец Николай так и не открылся ростовчанину во время их единственной беседы, что является личным духовником рязанского князя, резонно полагая, что лучше сделать это во время второй или третьей. Вообще-то по первоначальной версии «отец Стефан» состоял в аппарате епископа Арсения, но теперь она не годилась — слишком слабовата. По счастью, Константин не успел изложить ее больному, так что можно было смело кое-что изменить, и он витиевато пояснил:
— Так ведь я при нем неотлучно, и все его указы проходят через меня. Думает он, а рука с пером моя. И в остальном то же самое.
— Смертным зельем перед мнихом никто хвастать не станет, — возразил ростовчанин.
— Согласен. Вот только с лекаркой Доброгневой, исполняя его повеление, я разговаривал сам, — нашелся Константин. — И не только ныне, но и тогда, в первый раз. Да и готовила она настой на моих глазах. Не зря же боярин Хвощ хотел предложить отведать его вместе с тобой.
Некоторое время больной пристально вглядывался в лицо своего гостя. Константин спокойно ждал, не пытаясь спрятать глаза или отвести их в сторону. Что уж там увидел в них хозяин терема — неведомо, но, судя по удовлетворенному кивку, проверка завершилась успешно.