— Ишь какую выбрал, — одобрил больной. — Ею еще моего прадеда Володимера Всеволодовича на супружество благословляли. А теперь давай-ка ее сюды — моя очередь ответным словцом отдариваться.
Прадед… Получается, что икона повидала самого Владимира Мономаха, и… Момент был не очень подходящий, да и время поджимало, но Константин, не в силах сдержать любопытство, передавая икону, все-таки спросил:
— На супружество с твоей прабабкой, дочкой короля Англии Гитой Гарольдовной?
— С нею, — кивнул ростовчанин. — Токмо она мне не прабабка. Ее сыны — Мстислав Великий и прочие, а мово деда, Юрия Владимировича, вторая женка прадеду родила, Евфимия Давидовна, полоцкая княжна, — пояснил Всеволодович и похвалил: — А ты и впрямь книжной мудрости измышлен — хоть тут не солгал отец Николай.
— Он вообще ни в чем не солгал, — заступился за священника Константин. — Ты лучше еще раз грамотку прочти и поймешь, что там лжи нет. А то, что имени моего он в ней не указал… так ведь уж больно длинная дорога мне предстояла. Мало ли что могло приключиться, вот и поосторожничали мы с ним.
Ростовчанин задумался, припоминая, после чего удивленно протянул:
— А ведь и впрямь нет. Эх, жаль, слаб я, да и со временем худо, а то отписал бы я ему словцо любезное. Ну да ладно, еще отпишу. А теперь слушай меня… — И он, тоже трижды перекрестившись, торжественно произнес, что обязуется сделать все возможное, дабы не допустить войны между их княжествами до самого своего смертного часа, да и брату Юрию в последнем слове завещать, как волю умирающего, соблюдение мира.
Ведьмак терпел целый день. Вначале было некогда — выезжали в спешке, поскольку через другие ворота в Ростов Великий в сопровождении своей дружины уже въезжал князь Ярослав. Затем тоже не до того, ибо торопились отъехать как можно дальше. Однако к вечеру Маньяк не удержался и, сидя у костра, спросил:
— Все ли удалось, княже?
— Все! — горделиво выпалил Константин.
— Стало быть…
— Мир Рязани везу, — подхватил князь.
— Эхма! — не смог сдержаться от сокрушенного возгласа Юрко. — Так енто что ж, не будем мы таперича с владимирцами ратиться?
Константин насупился.
— Кровь жаждешь пролить? — горько спросил он.
— Я не-э, — испугался Золото. — Я удаль молодецкую хотел выказать, чтоб…
— Выкажешь! — отрезал князь. — Мир будет, только пока жив Константин Всеволодович, а дальше… наступит время для твоей удали.
«Вот и славно», — чуть не ляпнул Юрко, но вовремя удержался — уж очень мрачно произнес это князь. Даже чудно: вроде бы охота да ратное дело — два наипервейших занятия для всех князей, а Константину Владимировичу не по душе. Однако своим удивлением делиться с Маньяком не стал, решив вначале все как следует обдумать еще раз…
«И бысть княже Константине и с ворогами своими ласков, и тако рече володимерскому князю Константину Всеволодовичу, кой воев супротив него сбирал: «Люб ты мне, княже, посему прими снадобье, в коем сила превеликая, и, ежели ты ратиться супротив меня учнешь, снадобье сие, егда кончится, все одно тебе пришлю». Тот же возрыдаша в умилении, обняша князя резанскаго и в сей миг повелеша воям своим сызнова в села да грады возвертатися. И хоша и молили свово старшего брата Ярослав и Юрий не пущати никого, ибо весна о ту пору припозднилася и морозы стояша добрые, но слово, даденное резанскому князю, тот не порушил».
Как я уже говорил ранее, доверять летописцам нельзя ни на сто, ни даже на пятьдесят процентов, а небольшой кусочек в один абзац, взятый мною из Владимиро-Пименовской летописи, наглядно это доказывает.
Нет, я не ставлю под сомнения слова, адресованные одним Константином другому, то бишь Владимировичем Всеволодовичу. Они-то как раз вполне допустимы. Разумеется, на самом деле рязанский князь был весьма далек от столь великодушного поведения по отношению к своему врагу, ибо в первую очередь являлся расчетливым государственным деятелем, а настоящий политик не может быть жалостливым, но сказать так вполне мог.
Зато все остальное… Сразу понятно, что, во-первых, перепутана очередность событий, то есть вначале имели место тайные переговоры, во время которых Константин, чтобы задобрить своего тезку, и прислал ему некое снадобье. А во-вторых, очевидно и другое — переговоры закончились безуспешно, поскольку война была не отменена, но лишь отложена на время.
Более того, есть все основания предполагать, что и это откладывание, включая роспуск уже собравшихся ратей, произошло по совершенно иным причинам, одной из которых стали неблагоприятные погодные условия. Известно, что об их роспуске Константин Всеволодович объявил в канун Великого поста, который в том году начинался двадцать седьмого февраля. И ведь это по старому стилю, поскольку на новый Русь перешла гораздо позже, спустя полтора десятилетия, то есть к этой дате следует добавить еще неделю, следовательно, на самом деле был уже март. Отсюда вывод: скорее всего, весна в том году наступила рано, и пришлось распустить ратников по домам. Правда, все тот же Пимен живописует нам про морозы, но ему просто некуда деваться — надо же пояснить, что перемирие произошло только благодаря благородству князей, а погода тут совершенно ни при чем.
Ну и далее тоже явная нелепица, ибо, согласно летописи, на переговорах присутствовали оба Константина, иначе Всеволодович никак не смог бы обнять Владимировича. Но мы-то из других источников знаем, что первый из них со времени разгрома Ярослава под Коломной и до самой своей смерти по причине тяжелой болезни не только никуда не выезжал из любимого Ростова, но и практически не выходил из своего терема.
Что же касается рязанского князя, то, думается, не нужно пояснять, что заманить его в Ростов навряд ли бы кому удалось, ведь не безумец же он. Кроме того, нами ранее было установлено, что он вообще находился совсем в другом месте, встречаясь с иным князем, Мстиславом Мстиславичем Удатным, которого Константину, по всей видимости, удалось убедить не принимать участия в предстоящей войне на стороне Владимиро-Суздальского княжества. Очевидно, именно полученное от него известие окончательно подвигло старшего из братьев Всеволодовичей отложить на время боевые действия, поскольку стало ясно, что сей рязанский орех надо колоть при помощи двух зубов, то есть вынудить князя Константина драться одновременно на два фронта, а это пока что не получалось.
Впрочем, допустить сам факт переговоров, на которых, разумеется, не было ни одного, ни другого Константина, а лишь их бояре, вполне возможно, причем, по всей видимости, они прошли в Муроме. Во-первых, относительно нейтральная территория, а во-вторых, это косвенно подтверждают и последующие события, в которых муромский князь Давид Юрьевич принимал самое активное участие.
Однако я несколько забегаю вперед…
Глава 18Я забуду тебя…
Труд благодетелен для человека, ибо отвлекает его внимание от собственной жизни, закрывает от него его собственный образ, не дает смотреть на того, другого, который есть сам он и который делает для него одиночество ужасным.
Казалось бы, можно радоваться, ликовать от такой удачи, но Константин всю оставшуюся дорогу был мрачен и постоянно хмурился. Причина проста — едва отступили тревожные думы о предстоящей войне, как уже на первом привале ему вновь приснилась синеглазая «боярышня», оказавшаяся переяславской княгиней, и на сердце стало так тоскливо, что хоть волком вой.
Думал, что в дороге получится немного развеяться, но не тут-то было — теперь Ростислава стала сниться ему каждую ночь. И он с самого утра торопил Юрко, побуждая гнать и гнать лошадей, словно надеялся убежать от навязчивых видений, но увы. «От себя не убежишь, — понял он уже под Рязанью, но, озлившись, сразу же заявил сам себе: — А вот дудки! Надо только подождать, и все».
И правда, острая тоска со временем постепенно притупилась. Ныло, конечно, где-то там, в душе, но уже терпимо. Да и сны с участием «боярышни» снились все реже и реже. Нет, он ничего не пытался забыть — глупо, да и просто невозможно. К тому же и… не хотелось. Да, он хорошо, даже слишком хорошо помнил, как падал, после того как она пригласила его спросить в Переяславле княгиню Ростиславу. Но зато он еще лучше помнил, как взлетал.
А чтобы пригасить воспоминания — пусть угли тлеют, но укрытые пеплом, — Константин поступил согласно мнению бывалых людей, утверждающему, что от тоски, равно как и от горя, существуют только два надежных средства: водка и работа. И то и другое срабатывает с одинаковой эффективностью. Что касается первого способа, то Константин, даже не задумываясь, решительно отмел его, зато второй использовал на всю катушку.
Алое княжеское корзно утром развевалось в Рязани, к полудню его уже видели в каком-нибудь селище, а к вечеру он мог очутиться уже в Северграде. Молниеносные вояжи, когда ему приходилось по восемь — десять часов не слезать с коня, изматывали неимоверно, к вечеру он и вовсе валился с ног, но зато спал как убитый — ни эмоций, ни чувств, ни… воспоминаний. Потому и пронеслись для него все весенние месяцы на одном дыхании. Он даже не замечал, как стремительно мелькают не дни — недели, будучи с головой погружен в текучку, как он называл свои повседневные дела.
Чего стоил один только княжеский суд. Всю подготовительную работу, разумеется, тщательнейшим образом выполнял старый Сильвестр, которого Константин давно перевел в Рязань, со всевозможным почетом разместив судью в одном из пустующих теремов, оставшихся от бояр князя Глеба. Сильвестр не только готовил решения, но и отбирал наиболее «выгодные» дела, благодаря которым князь мог еще выше поднять свой образ непоколебимого правдолюбца и радетеля за простой народ. Обычно Константин знакомился с ними в день, предшествующий суду. Таким образом, сутки, не меньше, напрочь вылетали.