А кроме того, необходимо было уделить время купцам, строительству, включая и затеянное им в Ожске каменное, тщательной разборке и анализу — во сколько обойдется — Минькиных прожектов, контролю за воспитанием и обучением сына, пообщаться с ремесленниками, перекинуться парой слов с прибывшими на городской рынок смердами, выяснить у Зворыки, где и сколько можно еще найти гривен, чтобы тут же их потратить…
Словом, дел хватало.
Он знал, что успевает, потому что из Ростова Великого пришло долгожданное известие о том, что старший Всеволодович повелел распустить рати, ссылаясь на грядущую весеннюю распутицу. Как ни возмущались этим решением его братья, больной, чье здоровье за последнее время вроде бы пошло на поправку, уперся не на шутку и настоял на своем.
Константин тоже сдержал свое слово — очередная скляница с настоем была уже доставлена в Ростов Тимофеем Малым, который по возвращении привез от больного сразу два свитка, адресованные отцу Николаю и отцу Стефану. В них старший Всеволодович сообщал, что продолжает держаться что есть мочи. Были в них и благодарность за лекарство, которое пришлось как нельзя кстати, ибо предыдущее почти закончилось, и множество цитат из Библии, и сожаление, что рядом с ним нет ни того ни другого.
Правда, успокоительных сведений в посланиях не содержалось. Вскользь князь, опять-таки с обильным цитированием библейских текстов, упомянул о сделанной им попытке заикнуться о замирье с Рязанью, но, судя по тем же цитатам, его усилия оказались тщетными. Братья — даже Юрий — были по-прежнему враждебно настроены к Константину Владимировичу и прощать смерть трех своих братьев не собирались. И хоть они и не смели ослушаться его, отказавшись от активных действий, но зато пассивные все равно вели вовсю.
Одним из подтверждений тому было размещение крупных военных заказов среди кузнецов, кожевенников, сапожников и прочих ремесленников как во Владимире, так и в Переяславле, Суздале, самом Ростове и в городах помельче. Об этом тоже сообщалось в грамотках Всеволодовича. Кроме того, посланцы из Владимиро-Суздальского княжества стали частыми гостями южных соседей Рязани, и теперь из половецких степей окольными путями, в обход рязанских владений, периодически перегонялись огромные табуны низкорослых, но неприхотливых и выносливых степных лошадей.
И все же с каждым днем становилось яснее, что боевые действия начнутся не раньше чем осенью, а к тому времени Вячеслав должен успеть решить дела с обучением и надлежащим вооружением всего ополчения. Да, численность ратников все равно увеличится не настолько, насколько бы хотелось, но зато возрастет их подготовленность. Вдобавок и Минька успеет приплюсовать к четырем гранатометам, один из которых уже вышел из строя, еще хотя бы десяток.
За то время, что Константин себя изнурял частыми поездками, он ухитрился побывать в Ожске раз десять, не меньше, успев не только детальным образом вникнуть в работу всех цехов, но и познакомиться с самыми лучшими мастерами, знал в лицо и по имени практически всех.
По каждому из цехов он прошелся неоднократно. Особенно ему нравилось наблюдать за трудом рабочих в стекольной мастерской. По качеству стекло, правда, уступало заморскому, которое везли из Венеции, но зато стоило гораздо дешевле.
Увы, но стеклодувов не было, так что Минька решил этот вопрос самым простым способом. Собрав подле себя всех рабочих, он взял трубку и наглядно показал, что можно сотворить с ее помощью. Полученная вещица была кособока и уродлива, но суть процесса пояснить удалось. А далее изобретатель, скептически поглядев на свое убогое творение, выставил рядом с ним выпрошенную у князя стеклянную чашу, привезенную из Венеции, и заявил, что тот, кто первым изготовит подобную, получит от рязанского князя гривну.
Впрочем, некоторых и без того настолько увлек процесс выдувки, что награды не требовалось — они трудились с таким азартом, что в самые короткие сроки добились достаточно весомых результатов, так что Константин на паях с Тимофеем Малым уже направил несколько торговых караванов в Ростов Великий, Киев, Смоленск и еще дальше, осуществляя транзит через Новгород в Польшу, Швецию, Данию и вольные германские города.
К тому же делало первые шаги производство бумаги. С нею ситуация складывалась примерно как и со стеклом, то есть качеством особо не похвалишься, но для торговли она уже была конкурентоспособна — уж больно низкая цена. Да и для внутренних нужд стопы дешевых желтоватых шероховатых листов шли на ура.
А еще ему нравилось наблюдать за работой монетного двора. Тот пока помещался в одном доме, который был поделен на шесть огромных комнат-цехов. Две еще пустовали — в перспективе там предполагалось установить станки, которые пока не изготовили, а лишь планировались Минькой или просто не были доведены им до ума, как, например, прокатно-листовые. Их никак не удавалось отрегулировать, чтобы серебряные полосы, выползающие из-под вращающихся валиков, получались строго одинаковой толщины. Добиться же этого было необходимо, иначе начинал колебаться вес самой монеты. Хотя здесь как раз никто особо не спешил. А зачем? Все равно серебра в достаточном количестве для поточного метода чеканки в наличии пока не имелось.
Правда, пять партий по сто монет уже отогнали, но вручную, то есть они стали как бы пробными. Идеальной округлости добиться все равно не удалось, но, задумчиво вращая в руках свою первую рязанскую гривну — по весу строго как в Новгороде, то есть двести четыре грамма, не больше и не меньше, — Константин с радостью заметил, что по сравнению с монетками времен даже первых Романовых — Михаила Федоровича или Алексея Михайловича, которые он не раз разглядывал в музеях, его выглядели на несколько порядков лучше.
И речь шла не только о самой форме правильной округлости. Даже оттиск на рязанских гривнах выглядел намного четче, с обилием мелких деталей, вроде прорисовок складок на одеянии князя. Разумеется, на больших маточниках, изготавливаемых для гривны или будущего рубля, который пока назывался рубленой гривной, резать было куда как сподручнее. Однако его златокузнецы добились такой же четкости изображения и на тех, что поменьше, — для чеканки четвертака и десячка-гривенника, а также на самом маленьком, предназначенном для изготовления полукуны — монетки в одну сотую часть гривны. На прообразе современной копейки, дабы монета со временем получила в народе то же название, по настоянию Константина был изображен всадник с копьем.
Ныне, учитывая, что время терпит — все равно серебра кот наплакал, — Минька остановил их производство, считая ручную штамповку делом бесперспективным, и вплотную занялся установкой пусть грубых, примитивных, но уже станков. Часть из них Минька даже наладил, после чего все пять пробных партий вновь вернулись на монетный двор, чтобы быть прокатанными на новом станке, который нарезал на них гурт[128].
А златокузнецы тем временем усердно работали над другими княжескими заказами и к концу весны довели до ума практически половину всего, что он им поручил. Уже в один из первых летних дней Константин с гордостью показывал Вячеславу медали «За отвагу» и «Серебряная стрела», первые ордена «Русский богатырь» и «Быстрота и натиск». Остальные тоже были на подходе. Каждая медаль имела ушко, каждая была снабжена простенькой, хотя тоже изготовленной из серебра, цепочкой. Словом, можно вручать.
Да и сама жизнь помогала Константину все время находить занятие, периодически подкидывая еще и новые вводные. Причем возникали они буквально на ровном месте. Особенно насыщенными выдались первые дни лета.
Началось с того, что взбунтовались мужики в Минькиных мастерских. Сам Мокшев уже ничего не мог с ними поделать, как ни пытался. Разубедить их в том, что они работают в угоду сатане, ни ему, ни подключившемуся к делу князю так и не удалось.
Выход нашел Сергий Иванов, самый первый помощник Миньки, на чьи плечи изобретатель полностью взвалил некоторые из наиболее отлаженных производств. Прозвищ у этого смуглого коренастого широкоплечего паренька была масса. Его называли и Кузнечиком (за стремительность и шустрость в работе и за схватывание на лету любых идей Миньки), и Зуем[129] (это больше за «грехи» молодости), и еще разно.
Был он, пожалуй, самым лучшим чуть ли не во всех Минькиных делах. Любая работа у этого веселого и остроумного молодого парня — всего-то и стукнуло осьмнадцать годков — явно спорилась.
Поначалу Константин предположил, что отца его звали Иваном, но впоследствии узнал, что Ивановыми были все в их селище, которому в незапамятные времена положил начало некий плодовитый Иван, оставивший после себя почти два десятка сыновей и дочерей. С тех пор селище это и называлось по имени прадеда, а сами правнуки гордо именовали себя Ивановыми.
Пришел к Миньке Сергий добровольно, хотя и случайно. Был с отцом на торжище в Ожске, встреченный невзначай знакомец зазвал их заглянуть к нему в мастерские, там Сергий не на шутку заинтересовался и… остался. То, что у него светлая голова, выяснилось в первую же неделю. Достаточно было показать ему один раз, как и что делать, и можно было уходить в уверенности, что парень ничего не загубит, но исполнит в лучшем виде, хотя, возможно, и не таким способом, что ему показали, — случалось, что он на ходу изобретал кое-что получше и попроще.
Вот и в случае с бунтарями против сатаны он тоже сумел «изобрести», предложив князю:
— Ежели они считают, что все идет от нечистого, надо позвать на помощь чистого. — И он лукаво прищурился.
— Как это? — не понял поначалу Минька, стоящий подле спешно прибывшего из Рязани Константина и жутко расстроенный происходящим.
— Позовем священника, и пусть он везде походит, помашет кадилом, обрызгает все углы святой водой, да заодно и отслужит молебен. А чтоб все воочию узрели, яко нечистая сила наши кузни и цеха покидает, я тебе, Михайло Юрьич, еще кой-чего присоветую, ежели князь дозволит, хотя… — Сергий нерешительно поскреб в затылке и, отчаянно махнув рукой, добавил, озорно улыбнувшись: — Токмо надежней мне самому вместях с попом энтим походить.