— Короче! — рявкнул Константин.
— Если короче, то так, — заторопился с пояснениями Вячеслав. — Значит, пару ребер одному гаврику сломали по причине явного непонимания им создавшегося момента, но он сам виноват. Ему русским языком трындят, что Гитлер капут, а он брыкается. Ну и еще одному руку вывихнули, да и ту уже вправили. И все. Но я их накажу, — торопливо произнес он.
— Их-то за что? — буркнул Константин. — Если уж наказывать, так не в меру услужливого командира.
В это время в палатку осторожно заглянул отец Николай.
— Там процессия идет. Уже из ворот вышла. Надо бы тебе, княже, навстречу к ним…
Константин с тяжким вздохом подался на выход. А торжественная процессия горожан с повинной головой подходила все ближе и ближе.
— Ох, что сейчас будет, — пробормотал князь вполголоса, но деваться было некуда.
Впрочем, его опасения оказались напрасными. О ночном взятии города никто из горожан так и не заикнулся, не говоря уж о том, чтобы упрекать Константина в нахальном нарушении договоренностей. Вначале было не до того — все ждали, что будет делать рязанец, страшась, что он начнет лютовать. А уж потом не спрашивали по принципу: «Не буди лихо, пока оно тихо». Коли князь молчит, то и мы промолчим.
И лишь к вечеру, на пиру, один из изрядно выпивших дядек-пестунов малолетнего княжича Александра не выдержал и все-таки спросил Константина, на кой ляд ему понадобилось ночное нападение. В просторной трапезной мгновенно воцарилась гробовая тишина. Все ждали ответа рязанского князя. Но Константин не был застигнут врасплох.
— А для того я содеял оное, — взял он вину воеводы на себя, — дабы вы все воочию уразумели, что ежели бы я восхотел град ваш поять, так он лишь до первой ночи и устоял бы, а далее… — Он многозначительно усмехнулся. — Далее все узрели бы, что нет таких градов на Руси, кои мой славный воевода на копье взять бы не смог. — И, наклонившись к сидящему рядом Вячеславу, шепотом добавил: — Жаль только, что он не всегда спрашивает на это разрешения у своего князя.
— И мне жаль, — тихо подтвердил Вячеслав, пообещав: — Но ты не волнуйся, я его предупрежу… на будущее. — Он поторопился сразу же сменить тему и, глядя невинными доверчивыми глазами на Константина, невозмутимо заметил: — А мед мне у них больше всего вишневый по вкусу пришелся. — И воевода тут же простодушно предложил: — Тебе налить?
Уже в самом начале своего становления князь Константин порой находил совершенно гениальные решения, как это было, например, в случае с Пронском. Практически решив все вопросы с мятежным городом мирным путем, Константин отпускает посольство, но этой же ночью неожиданно для всех отдает приказ и берет град на копье, то есть штурмом.
Владимиро-Пименовская летопись утверждает, что жертв не было вовсе, Суздальско-Филаретовская говорит, что произошло нещадное избиение. Трудно сказать, кто из летописцев прав — скорее всего, истина, как всегда, лежит где-то посредине, — но вне зависимости от количества погибших чисто стратегически рязанский князь несомненно выиграл. Такая блистательная демонстрация боевой мощи своего войска настолько шокировала жителей Пронска, обычно склонных к проявлению сепаратизма, что они раз и навсегда зареклись прибегать к мятежам и бунтам. Более того, как бы плохо впоследствии ни складывались дела у властителей Рязанского княжества, в Пронске они всегда находили самую горячую поддержку.
Глава 23Белые вороны Ряжска
Судьба всегда наносит удары ниже пояса.
— Слушай, а сейчас речка вроде бы стала намного шире, чем в наши времена, — задумчиво произнес Вячеслав, стоя на высоком обрывистом берегу полноводной Хупты, неспешно несущей свои воды в Ранову.
— Не стала, а была, — поправил его Константин. — Ты, Слав, постоянно путаешь времена глаголов.
— Запутаешься тут, — вступил в разговор Минька, стоящий чуть сзади и тоже любующийся речной гладью родной реки. — То, что у нас было, здесь только будет, а то, что… тьфу ты, я опять сбился. Какое время правильное, какое нет — кошмар.
— А ты поменьше вспоминай, а глаголы употребляй во времени настоящем, вот и не будет путаницы, — мягко посоветовал отец Николай и, обратившись к Константину, с еле уловимой долей иронии уточнил: — Стало быть, здесь ты и будешь свою ностальгию тешить, княже?
— И не ты, а вы, — тут же поправил священника Вячеслав, вступаясь за князя. — В смысле, мы все. И потом, что он, не может на княжеские деньги позволить себе маленький каприз? В конце-то концов, он же не «новый русский» — честно заработал свои гривны, так что куда хочет, туда и тратит.
— На этот маленький каприз будут израсходованы такие бешеные деньжищи, что просто жуть берет, — не согласился священник. — Лучше бы ты на них храмы подновил да новый выстроил — в честь своего спасения от Глеба с Хладом. И не все мы градом оным любоваться станем. Я вот — нет, ибо никогда ему не быть тем местом, из которого я в это время прибыл. Все иное — люди, строения… Даже природа не такая. Вон какая полноводная река. Она ж вовсе на Хупту не похожа. В наши дни ее разве что с Проней сравнить можно. А какие леса раскинулись вокруг. Я таких совсем не помню.
— Кое в чем ты прав, отче, — миролюбиво заметил Константин. — Вон и в песне рекомендуется не возвращаться в прежние места, ибо даже если пепелище выглядит вполне, не найти того, что ищешь, ни тебе, ни мне. Зато с другой стороны взять — заблуждаешься ты, батюшка, причем крепко, поскольку Ряжск — не каприз, не моя прихоть и не наша ностальгия, хотя она, конечно, тоже присутствует. Это южная крепость, оберегающая Пронск от набегов половцев.
— А ее саму кто убережет? — усмехнулся отец Николай.
— Со временем поставим еще одну, только намного дальше, — пояснил Константин. — Так и будем ползти к югу, потихоньку да помаленьку. И насчет больших затрат ты тоже заблуждаешься. Я на Ряжск куну израсходую, а через десять лет каждая из них мне гривной вернется. Поэтому у меня, в отличие от верховного воеводы, это не каприз, а разумное вложение капитала.
— А у меня что за каприз? — возмутился Вячеслав.
— Мстительный, — ехидно ответил Константин. — Или тебе напомнить, вождь краснокожих?
Воевода от последних слов стушевался и лишь неловко передернул плечами. Крыть было нечем.
Не забыл Вячеслав подробностей своего первого пребывания в этом городе. Не забыл он и того мужика, который при всем честном народе нагло столкнул его в ледяную лужу, затем кинул в поруб, а потом еще и требовал пеню за сором. Да и о стреле, которую ему всадили в руку во время побега, Вячеслав тоже не запамятовал, так что уже к середине веселого застолья он успел углядеть своего обидчика. Углядел и даже весело подмигнул ему. А тот, ничего не подозревая, подмигнул в ответ, да еще и приосанился, принявшись горделиво оглядываться по сторонам — все ли из сидящих узрели, как он, боярин Паморок, перемигивается с верховным воеводой рязанского князя.
Вот только под самый конец, когда пришла пора расходиться, ему стало не до веселья, поскольку воевода, улучив момент, сумел не только незаметно оттащить его в укромную галерейку, но и шепнуть ему на ухо:
— А не пришла ли пора, боярин, уплатить мне пеню за сором и поношение?
— Да нешто я бы посмел?! — испуганно пролепетал тот, когда до него дошел смысл сказанного, и он, просительно улыбаясь, заверил Вячеслава: — Путаешь ты, воевода. Оно и понятно, меды у нас в Пронске добрые, и не такого молодца, как ты, одолеть возмогут.
— Меды добрые, особенно вишневый, — покладисто согласился Вячеслав. — Вот только я ничего не путаю. А коль у тебя с памятью худо стало, то я тебе сам прошлую весну напомню. Стою я, значит, никого не трогаю, и вдруг…
Поначалу Паморок еще продолжал недоверчиво улыбаться, но воевода выкладывал одну за другой новые и новые подробности, и круглое лицо боярина понемногу мрачнело, все отчетливее напоминая о его прозвище[156]. Под конец он не выдержал и рухнул на колени, взвыв в полный голос:
— Не губи, боярин. Не ведал я, кто ты таков, вот и…
— Незнание не освобождает от ответственности, — с прежней холодной улыбкой выдал воевода не совсем понятную Памороку фразу, после чего настал черед еще более загадочной: — Еще ни один бледнолицый не оскорбил вождя краснокожих, не поплатившись за это.
Кто знает, как развивались бы события, но именно эта фраза не позволила Вячеславу продолжить наслаждение упоительными мгновениями долгожданной мести. Дело в том, что как раз в то самое время мимо галерейки проходил князь, которому наперебой втолковывали о своей любви к нему сразу двое пронских бояр. Слушать откровенно грубую лесть было скучно, так что Константин только кивал, пропуская их речи мимо ушей, как вдруг уловил совершенно чуждые этому миру слова.
Мгновенно насторожившись, он оставил недоумевающих спутников, велев оставаться на месте, поскольку он сейчас к ним вернется, и незамедлительно завернул за угол, успев перехватить занесенный кулак своего воеводы.
— Опять?! — возмущенно рявкнул он, на что Вячеслав, досадливо поморщившись, пояснил:
— Вот, княже, решаем, кто кому из нас и сколько должен… за сором и поношение.
Увидев в лице Константина избавление, Паморок тут же отчаянно завопил:
— Да тута и решать-то нечего. Оно и без того понятно. Нешто я отказуюсь? Да ить хоть нынче же за все рассчитаюсь как должно…
Константин некоторое время пристально вглядывался в злое лицо Вячеслава, но потом припомнил его рассказ о том, как он оказался в Пронске, как…
— Вот оно что, — протянул князь. — Ну что ж, коль так, тогда… — И, не договорив, выразительно кивнул боярину на остававшийся свободным промежуток между ним и стенкой.