Ну ничего. Зато уж имеющиеся Сергий выдавал не кому ни попадя, но самым метким, тем, кто на их испытаниях всегда попадал в круглый щит. Были, правда, недовольные, потребовавшие, чтоб раздача велась по старшинству, наиболее уважаемым, но не тут-то было. Он даже Мудриле арбалет не дал, мягко заметив:
— Ты у князя, вестимо, в почете, токмо ведомо мне, что глаз у твоего сына Алексия куда зорчей. Не зря ж его сызмальства Третьим Оком прозвали. Потому ты не серчай, но я самострел ныне ему дам, а тебе нет.
— То исть как?! — ахнул кузнец.
— А так, — пожал плечами Сергий. — Поверь, что, ежели бы я их токмо для почету раздавал, тебе б самому первому в руку вложил, а ныне они для иного надобны, чтоб ворога сразить, потому кто самый меткий, тот их и получит.
Мудрила лишь негодующе посопел, покряхтел, а потом в свою очередь цыкнул на одного из соседей:
— Неча тут своим художеством кичиться, Онисим. Всяк ведает — великое оно у тебя, да не с того боку. И впрямь Сергий дело сказывает — таперича иное потребно, да чтоб не просто так, но и хитростью человек в нем был измышлен[157].
После таких слов дальше дело с раздачей пошло куда легче. Коли сам Мудрила не стал перечить, так и прочим вроде как не по чину. А Минькин помощник благодарно кивнул старому кузнецу и, вручив последний из арбалетов, стал торопливо распределять людей по стенам. На северную, что выходила к Оке, не поскупился, два десятка выставил, восточной и западной вполовину меньше — им и того за глаза, не оттуда должны полезть, ну и себе тоже два десятка оставил.
Поглядел, как они резво отправились по своим местам, и принялся беседовать со Снежком — сынишкой одного из мастеровых людей, которого ему привели чуть раньше. Давно ведал Сергий, что тот умен и смекалист, и не ошибся — Снежок сразу понял, что от него требуется, и, изображая Михал Юрьича, выкрикнул, стоя на стене, что он бы не прочь послушаться Гремислава, но уж больно боится княжеского гнева. Вот если все горожане сообща на себя такой грех перед Константином возьмут, тогда и он им препятствовать не станет. Но им тоже боязно, а потому просят они дать время, чтоб посоветоваться.
И снова наступила тишина, прерываемая лишь ударами топоров в тяжелые, щедро окованные крепким железом двери хранилища, где находились гранаты и огненное зелье. Сергию оставалось лишь тоскливо прислушиваться к ним да в бессильной ярости сжимать кулаки. А чем тут помешаешь? Только открой ворота и все, поминай град как звали.
Однако колебался он недолго. Вспомнив, что в княжьем тереме, где ныне жил Михайло Юрьич, специально на случай неожиданной осады хранилось самое главное — пяток гранат, метнулся туда, и вскоре все они легли подле его ног на стене — на случай штурма, когда некуда будет деваться.
Гремислав, устав ждать, решил, что пора и уступить, дабы поторопить народец. Прервав тишину, он бодро заорал, что так и быть, пусть все знают его доброту, ныне он согласен и град не зажигать, только б отдали ему того самого мальца.
— А можа, и впрямь?.. — робко заикнулся кто-то за спиной Сергия.
— Что впрямь?! — зло окрысился тот на говорившего. — Не стыдно мальчонкой заслоняться?!
— Оно конечно, токмо детишки у нас, — поддержал первого еще один. — Не за себя страх — за них.
— Да неужто неясно, что даже коли выдадим Снежка, то Гремислав сразу подмену распознает? — устало спросил Сергий. — Это голос спутать можно, да к тому ж я огонь подале от него велел держать, дабы лика впотьмах никто не узрел. А лик его сей ирод сколь раз видывал, потому вмиг все поймет.
— А ежели поведать, что нет его во граде?
— Не поверит, — отмахнулся Сергий. — Да и не о том мыслите. Эвон куда гляньте. — И он рукой указал туда, где по-прежнему рубили двери в хранилище, причем, судя по хрусту древесины, железо уже поддалось под топорами, так что взломщикам оставалось совсем недолго, чтобы проникнуть внутрь.
Правда, пройти далеко вглубь у них не получится — всего лишь через половину сажени ждала другая дверь, да вот беда — вторая, хоть и такая же крепкая, как и первая, но рано или поздно тоже рухнет под топорами, и что тогда делать?
Огласив свою уступку, Гремислав выжидал недолго — минут десять, а затем, сердито поморщившись, махнул рукой, ибо как ни крути, но выходило, что без штурма не обойтись.
Поначалу ему и впрямь показалось, что удастся взломать городские врата. К тому же была надежда, что у третьей сотни, посланной им в обход, получится незаметно забраться на стену и ударить в спину защитникам города. Но и Сергий не дремал. Лихорадочно вспоминая все, что ему ранее доводилось слышать от верховного воеводы, он поступил именно так, как и следовало: и стрельбу раньше времени поднимать не велел, и горящие головни, дабы противник не успел погасить их, полетели вниз, лишь когда штурмующие оказались у самых ворот, а главное — еще раньше он приказал бить только по его команде и всем разом, чтоб получился дружный залп.
Так-то пострашнее будет.
И впрямь — уже после первого ватажники прочь подались. Да и то сказать — почти в упор арбалетчики били, да так метко, что из четырех передовых десятков чуть ли не половина людишек оказалась выкошена подчистую. Не все погибли, иные оказались лишь подранены, но в землю не угодило ни единого арбалетного болта, ибо каждый стрелок точно попал в выбранного им татя.
Пошли на второй приступ, ан и тут осечка. Мало того что то и дело щелкают спускаемые тетивы, да после каждого щелчка кто-то валится наземь, сраженный железной стрелой, а тут еще и грохот страшенный раздался и молоньи невесть откуда ударили. И так метко, что еще с десяток головорезов сгинуло навеки, да столько же, жалобно стеная, на земле валяться остались. Не иначе как сам Перун в гости пожаловал, а уж на чью сторону встал — тут и к гадалке не ходи. Вон они, лежат родимые, и все как один из штурмующих.
Вдобавок молоньи эти еще и ямины огромадные в земле пробили, да не одну, а пяток. Из ямин же тех дым повалил — черный такой, удушливый, горьковато-кислый и серой приванивает. А ведь всем ведомо, что такая воня только из пекла может быть, где сера круглый год в адских кострах полыхает. Получается, что ямины те не простые, но дыры, кои в преисподнюю ведут, чтоб чертям сподручнее было свежих покойничков в гости к себе затаскивать. Опа, а вон и чья-то черная рука из ямы высунулась, пытается наружу выбраться. Господи, зришь ли ты раскаяние искреннее?! Спаси и сохрани, не дай грешным душам получить все, что они заслужили!
А тут еще и из третьей сотни народец вернулся. Не все, конечно, а две трети. Прочие лежать остались, кто стеная, а кто бездыханным, ибо не вышло у них украдкой, да и не могло выйти, потому что там народ то и дело горящие головни в темноту пускал, высматривая подкрадывающихся. И высмотрели, а потому Плетень, что ими командовал, плюнув на повеление Гремислава, повелел идти по-простому, всей гурьбой — авось получится. А дальше все как и перед воротами, только залпов не давали, а били как придется.
Словом, когда забрезжил рассвет, под стенами Ожска и во рву валялось и плавало не менее полусотни трупов, да столько же тех, кто вопил от боли. Гремислав бы и еще раз бросил на стены своих людишек — а чего их жалеть, бросовый народец, — да чуял, что больше не пойдут. Одно дело над смердом простым измываться, калиту у купца беззащитного отнять, бабу слабую ссильничать, и совсем иное, когда вот она, смертушка твоя железная, из рук бугая-кузнеца на тебя уставилась.
Потому Гремислав и махнул рукой на мальца. Теперь лишь бы в хранилище попасть да готовых гранат оттуда набрать — всё выгода. Первые двери давно снесли, а вот вторые еще держались. Еще немного, пара ударов… Все, рухнули.
Но и тут получилась промашка. Сергий, понимая, к чему дело клонится, тоже не дремал и давно уж повелел, чтоб по крыше хранилища били болтами с зажженной паклей. Крыша, конечно, тоже была обита листовым железом, но тонким — обычной стрелой не пробить, а вот железной, пущенной из самострела, запросто. И к тому времени, когда рухнула вторая дверь, крыша полыхала вовсю, да с такой силой, что войти внутрь не решались и самые отчаянные.
Наконец, после того как Гремислав посулил полсотни гривен, нашлись двое, скрылись в темноте. Вот только ни один не вернулся.
— Сотню плачу! — гаркнул Гремислав. — Кто?!
Но никто не вышел вперед. Сотня хороша, да вот беда — покойникам гривны ни к чему. С них и двух медных кругляшков на глаза довольно.
— Ты! — указал Гремислав на ближайшего.
Оборванный тать затрясся и упал на колени, истошно взвыв:
— Помилуй!
Но не на того напал. Миловать бывший дружинник как раз не умел, так что спустя миг оборванец уже корчился на земле — по метанию ножей Гремислав был и вовсе наипервейшим. В свое время он даже учил этой хитрости самого князя Константина, а чуть позже, всего несколько месяцев назад, и верховного воеводу.
— Ты! — указал главарь клинком второго ножа на стоящего рядом с оборванцем.
Видя, что тут смерть неминуема, а там, как знать, авось и удастся выжить и вернуться, разбойник обреченно поплелся к пролому, откуда уже вовсю валил дым. Однако он даже не успел дойти до него, как рвануло, причем с такой силой, что тех, кто был несколько ближе, попросту снесло разлетающимися во все стороны обломками камней. Досталось и остальным. Страшный порыв неведомого ветра свалил на землю всех до единого, ну а уж дальше кому как повезло, и те, кто уцелел, помышляли только об одном — дай бог унести ноги, тем более что вдали уже послышался топот копыт княжой дружины.
Да, не был ныне бог милостив к разбойному люду. Он ведь как заповедал — «не убий». А коль ты нарушаешь слово его, стало быть, и тебе самому нечего на этом свете делать, ибо убивец у хорошей власти не на воле гуляет и даже не в порубе сидит — из него, как ни надежны запоры, все едино — убечь можно. Нетушки. Тут самое надежное — мать сыра земля. Из нее уж никуда не денешься. Это уж потом люди стали проникаться к ночному отребью непонятной жалостью, а в старину с татями разговор вели правильный да короткий — либо в бою мечом, либо в плен. Ну тогда тот проживет подольше… на часок-другой — пока не отыщется крепкий сук да не найдется сажени две доброй веревки.