Словом, уходил Зворыка от князя успокоенным.
«Меня бы кто так ободрил», — подумал Константин, грустно глядя ему вслед, уныло вздохнул и повернулся к стоящему поодаль Пимену, который хотел, но не решался подойти к князю.
— А тебе чего? — спросил князь и указал в оконный проем. — Вон, все как на ладони. Ходи, гляди, описывай.
— Я… — Инок потупился. — А гоже ли про таковское писать? Оно ить… — Он чуть замешкался, покраснел, но все-таки выдавил: — Позор.
— Кому? — хладнокровно осведомился Константин.
Пимен смущенно опустил голову, не решаясь сказать. Вместо него это сделал князь.
— Мне? Да, позор. Не сумел князь уберечь город. А еще? У остальных-то просто беда. Вот и пиши про беду.
— А про позор?
— Тоже, — пренебрежительно махнул рукой Константин. — Только тогда не забудь и главного виновника упомянуть, князя Ярослава Всеволодовича. Сам же присутствовал на допросах, так что слышал слова татей.
Последних пятерых из числа изловленных было решено отвезти в Рязань. До этого додумался Изибор Березовый Меч, который принял дружину после гибели княжеского тезки. Получалось что-то вроде собственного оправдания — вот, мол, изловили. Ну и князю, когда приедет, тоже будет на ком душу отвести. Хоть и слегка, но утешится. Опять же и для горожан отрада. Месть — она сладка. Горький дым пожарищ не забьет, но все же.
Схваченные тати на допросе, который им учинил Константин, не запирались, а из того, что они понарассказывали, стало ясно одно — не могут быть простым совпадением их одинаковые истории. Любопытная амнистия получалась у князя Ярослава, да и ее руководитель, выбиравший, кого миловать, а кого оставить в порубе, тоже наводил на определенные мысли. И таить эти мысли Константин не стал, прилюдно на площади, перед самой казнью объявив, кто именно стоял за спиной Гремислава и науськал того на Рязань.
— Ему, выходит, куда горший позор, — заявил Пимен. — Никак и впрямь последние времена на Руси настали. Татей исполчать — до таковского ни один князь отродясь не додумывался.
— Все когда-то происходит впервые, — философски заметил Константин, но, когда Пимен уже ушел, задумался.
А ведь прав инок. И впрямь как у Шекспира: «Неладно что-то в Датском королевстве». Если бы только Ярослав, а то и прочие князья позволяют себе такое непотребство, что остается только за голову хвататься.
Если припомнить, то и век нынешний начался с того, что Рюрик Ростиславич, кстати, родной стрый Мстислава Удатного, когда в очередной раз — то ли четвертый, то ли пятый по счету, пес его разберет — карабкался на великий стол, рассчитался за взятие Киева со своими союзниками-половцами… самим Киевом. Все отдал на разграбление, ничего не пожалел, даже святынь — и Софийский собор, и Десятинную церковь, и все монастыри, из которых степняки забрали в полон всех монахов и монахинь. Молодых и красивых, разумеется, — старых да уродливых они попросту прирезали.
Да и зачем далеко ходить. Вон они, Исады, совсем близко от Рязани. Сколько их там полегло? Помнится, Святополк Окаянный всего-то двоих порешил, а шуму было, шуму. Сейчас восьмерых и… тишина.
Так что, если хорошенечко проанализировать, то Ярослав Всеволодович, который натравливает уголовников на другого князя, лишь логическое продолжение процесса нравственного распада — подлость продолжает совершенствоваться и только. Получается, что на Руси, в отличие от Датского королевства, не просто неладно — прогнило, причем воняет за версту. А в результате…
Порыв ветра из оконного проема принес новую порцию мерзких ароматов, и Константин невольно поморщился, подытожив: «А в результате имеем авгиевы конюшни, только вместо запаха навоза благоухание жареной человечинки, что куда хуже…».
Увы, но с собственной печалью князю приходилось справляться самому. В тереме еще куда ни шло — там он раздавал указания, тормошил людей, вселяя надежду и уверенность, что все будет замечательно, да и сам как бы отвлекался от повседневного кошмара. Но стоило выйти на улицы, и настроение сразу же опускалось. Трупов в столице насчитывали не десятками — многими и многими сотнями, да пожалуй, столько же, если не больше, раненых и обожженных. Для них первым делом отстроили барак, где всем заправляла Доброгнева, которая, слава богу, почти не пострадала, только с левой стороны головы ей изрядно подпалило волосы, но это ерунда — отрастут.
Княжич не отставал от отца, стараясь помочь ему чем только мог — подсчитывал расходы, перебелял грамоты, а иной раз по поручению Константина и руководил кое-какими работами. Смерть матери-княгини он воспринял уже как-то по-взрослому, не столь тяжело и трагично, как опасался князь. К тому же за последний год Святослав столь сильно сблизился с отцом, не только старательно следуя всем его наставлениям, жадно слушая его рассказы, но и копируя даже его жесты и походку, что и на мать смотрел его глазами. Те черты в ее поведении, которые не нравились Константину, хотя тот вслух ничего не говорил, тем более при сыне, все равно им улавливались и, в свою очередь, осуждались Святославом.
Словом, с его стороны была печаль, но не было неизбывного горя.
Уже спустя несколько дней после ее гибели княжич даже рассудительно заметил отцу:
— Теперь ты один у меня. Женисся, поди?
— Чего ты удумал-то? — удивился Константин. — И в мыслях такого не держал.
— Оно и понятно. Рано еще, да и не до того тебе, — кивнул Святослав. — А год-два минет — иные думки в главе появятся. Чай, не монах. Эвон сколь княжон на Руси.
При этих словах у Константина в памяти почему-то вновь всплыла та случайная встреча на заснеженной дороге между Торжком и Тверью, и статная синеглазая Ростислава встала перед ним во весь рост, манящая, зовущая, но, увы, недоступная. И дело было даже не в том, что она — жена его злейшего врага князя Ярослава Всеволодовича. Тут еще куда ни шло, особенно сейчас — он уже вдовец, а она пока замужем, но Ярослав тоже не вечен. Но вот родство…
После возвращения из Ростова Великого он вскользь затронул с одним из священников Рязани эту тему. Лучше всего было бы спросить отца Николая, но тот находился в Киеве, а ждать князь не мог. Разумеется, ничего конкретного он священнику не сказал, просто задал пару вопросов, вот и все. Полученные ответы рязанского князя не обрадовали — церковь строго-настрого запрещала венчать лиц, состоящих в кровном родстве до седьмой степени включительно.
Константин ужаснулся, но не сдался, попытавшись возразить. Мол, порой человек и сам не знает, кто ему доводится четвероюродным братом или племянником, не говоря уж о пятиюродных и так далее, но священник растолковал, что так далеко запреты не заходят, ибо кровное родство подразумевает количество рождений, отделяющих одного человека от другого. К примеру, дочь от отца отделяет всего одно, а вот брат с сестрой находятся уже во второй степени. Соответственно двоюродные по отношению друг к другу пребывают в четвертой, а троюродные — в шестой, так что четвероюродным, которых упомянул князь, запросто можно обвенчаться.
Константин вдохновился и, оставшись один, сразу же принялся загибать пальцы, хотя прекрасно понимал, что количество степеней окажется гораздо меньшим, чем нужно. Подсчет, как и ожидалось, не удовлетворил. Как ни крути, но раз он приходился двоюродным братом ее отцу Мстиславу, получалось всего пять рождений.
Князь вздохнул, отчаянным усилием воли отгоняя милый образ, до боли прикусил губу и хмуро заверил Святослава:
— Да я вообще жениться не буду.
— Все так сказывают, — возразил княжич. — Помнится, Константин, с коим мы под Березовку мчали, дабы татей изгнать, допрежь тоже сказывал, будто его под венец калачом не заманишь, а по слухам, опосля Покрова[158] собирался свадебку сыграть с Марьей, сестрицей Радунца.
— Путаешь ты что-то, — поправил князь сына. — Они ж двоюродные братья. Выходит, что и Марья ему тоже двоюродная. Это ж четвертая степень родства, так что церковь их не обвенчает.
— Ничего я не путаю. Радунец ему и впрямь двухродный, то так. А Марья нет, потому как его батюшка опосля смерти матушки Радунца, коя тетка Константина, на иной женился. Стало быть, вовсе нет никакой степени, — со знанием дела пояснил Святослав и успокоил отца: — Да ты не смущайся. Я уже большой, чай, все понимаю. Ладно, сладимся как-нибудь с мачехой-то.
— Сказал же, что не женюсь, — сердито отрезал Константин.
Легкий, почти прозрачный силуэт Ростиславы задрожал и стал нехотя таять.
— Придется, — наставительно сказал Святослав.
— Это почему? — удивился Константин.
— Молодой ты ишшо совсем. Куда тебе без бабы. Опять же наследник у тебя один токмо. А случись что со мной, Рязань живо Ингварь с братией охапят. Выходит, ратился ты, ратился, ан все не впрок — негоже так-то.
— А что с тобой случиться может? — не понял Константин.
— Да мало ли, — пожал плечами Святослав. — Болесть там, скажем, приключится али еще что. Все мы под богом ходим, а яко он порешит, никому неведомо.
— А… Светозара ты не считаешь? — с легкой запинкой поинтересовался Константин.
Сын Купавы в ту злополучную ночь все-таки уцелел. Сумели его спасти, причем во многом благодаря смекалке Мокши. Когда ватажники из шайки Гремислава уже ломились в дом и стало ясно, что спасения искать неоткуда, а уйти Купаве через имевшийся в тереме недоделанный до конца потаенный лаз нечего и думать — слишком узок, дружинник сунул ребенка в руки самому щуплому из ратников, велев уходить по подземному ходу. Затем, оглядевшись по сторонам, он схватил тряпичную куклу и, споро замотав ее в тряпки, аккуратно уложил сверток в детскую кроватку.
— Чтоб убивцы дите не искали, — пояснил он Купаве, остолбенело глядевшей на его манипуляции.
Так оно и случилось.
Правда, обман чуть не раскрылся, когда ворвавшийся в горницу Гремислав торжествующе занес свой меч над кроваткой.
«Сейчас воткнет его, а крови-то и нет, — подумалось лежащему на полу тяжелораненому Мокше, но встать и каким-то образом попытаться отвлечь убийцу он уже не мог — сил доставало только на то, чтобы смотреть.