— Ты на что это намекаешь? — нахмурился священник.
— Да ни на что я не намекаю. Прямым текстом говорю, куда уж яснее. Я эту картину не раз наблюдал. Идет баба в церковь вся измученная, работой непосильной изнуренная, да еще и мужем битая. А из церкви, после твоей проповеди и исповеди, на нее поглядеть, так и не узнаешь — чисто мадонна рязанская. Сразу видно, что человеку опять жить хочется. Да ей же родная мать столько ласковых слов за всю жизнь не наговорила, сколько ты за один присест. А идет-то когда — лицо светится, как у богородицы на иконах рублевских, глаза лучатся, улыбка солнышком брызжет. Ты сам разве не замечал? — заговорщически толкнул священника в бок Константин.
— Не-э-эт, — озадаченно протянул тот, качнувшись от увесистого тычка собеседника, непонимающе крякнул и задумчиво произнес: — Врешь ты все. Брешешь как сивый мерин. Мадонну еще какую-то приплел, богохульник. Да, — спохватился он. — Нам до Рублева-то еще полтора века жить надо, ведь не родился он. Где же ты, интересно, его иконы мог узреть?
— Как где, — не моргнув глазом ответил Константин. — Ты про музеи чего-нибудь слыхал вообще? Про Третьяковку, например? Хотя где там тебе в твоей деревне.
— Ну это ты уж меня совсем, — буркнул священник. — И слыхал, и хаживал неоднократно.
— Возможно, и хаживал, — не унимался Константин. — Вот только больше, поди, рубенсовскими телесами любовался. Ну чего ты, кайся. Я сегодня добрый. За чистосердечное признание епитимью на тебя наложу совсем малую: прочитать пять раз на рассвете «Отче наш», да на закате десять раз «Аве Мария».
— Дурак ты вовсе, — проворчал отец Николай. — Ну какая у православных «Аве Мария»? Это ж у католиков. А у нас она «Радуйся, дево».
— А ты не обзывайся, — усмехнулся Константин.
— А я че сказал-то? — недоуменно пожал плечами священник. — И ничего такого.
— Ну-ну, — лукаво усмехнулся Константин и, поднявшись, бросил на ходу: — Пойду гляну, а то что-то больно долго Миньки со Славкой нет. Они ж у меня столуются. Сейчас придут, и я кое-что подкину. Пока ты тут меня… — он осекся, закашлялся, выгадывая время, но нашелся быстро, — вдохновлял, идейка одна возникла. Как раз на четверых. Как придут, так вместе и обсудим.
— Вот это совсем другое дело, — одобрил священник. — Давно бы так. А то разнюнился, понимаешь.
— Все, отче, — заверил своего духовного наставника князь, стоя на пороге трапезной. — Как в песне: было и прошло. Мы же ряжские — мы прорвемся. Верно я говорю?
— А то! — горделиво вскинул голову отец Николай.
Вместо эпилогаМиссия выполнена?
Мы думали — все завершилось
И кончилась эта стезя.
Едва же концовка открылась,
Мы поняли, что б ни случилось —
Остаться нам надо. Иначе нельзя.
Иначе напрасны все муки.
Иначе все зря.
Неожиданная идея, которая пришла Константину в голову, была не такой уж оригинальной и даже, как скептически заметил Вячеслав, напоминала пир во время чумы. Правда, от участия в ней — и на том спасибо — воевода не отказался…
Минька тоже не пришел в восторг от княжеского решения устроить для их четверки эдакий разгрузочный пикничок на обочине, отъехав куда-нибудь подальше от Рязани, чтоб хоть один вечер огромное пепелище не мозолило глаза. А вот от отца Николая Константин, напротив, ожидал услышать самую резкую критику в адрес этого мероприятия, но снова ошибся. Священник, наоборот, хоть и сдержанно, но одобрил и поддержал князя.
— И впрямь надобно нам так посидеть, покамест ночи еще не холодные. Опять же там река, тишина, небо со звездами — на благость вечную хоть полюбуемся, а дела мирские за вечер никуда от нас не денутся, — рассудительно заметил он, но сразу же предупредил Константина: — Только особого веселья не жди, ибо с душой не совладать. А вот посидеть слегка, на костер полюбоваться, медку малость испить под добрую закуску — оно всем на пользу пойдет. Да и выговориться кое-кому не помешает, — добавил отец Николай, выразительно глядя на Вячеслава.
Особого веселья и впрямь не получилось. Впрочем, не особого тоже. А чего веселиться-то, когда возвращались в Рязань как герои, а приехали на пепелище. Лихо приложила их судьба мордой в грязь, ничего не скажешь. Утирайся теперь, княже, отмывайся, коль сумеешь, воевода.
Минька-то вроде бы отличился совсем в хорошем смысле — как-никак именно его выдвиженец, который оставался на Ожске, не только ничего не похерил, а, напротив, еще и спас город, а кроме того, не допустил, чтобы Гремислав прихватил со склада гранаты и порох. Но уж больно близко по молодости лет ему легла на душу трагедия Рязани.
Отец же Николай хоть за свою прожитую полусотню и насмотрелся всякого, но такой массовой гибели людей видеть ему ни разу не доводилось. Опять же и сердце у него всегда было жалостливое и отзывчивое к чужому горю.
Словом, с шутками да весельем не очень-то. Правда, когда тяпнули по третьей чарке медку — а емкость у питейных посудин ненамного меньше граненого стакана, — хоть малость отлегло от души. Не совсем, конечно, но и на том спасибо.
— Назад хочу, — первым поднял сокровенную и находящуюся под негласным запретом тему возвращения Вячеслав. — Не могу я здесь больше. Стыдно людям в глаза смотреть. Все время такое ощущение, что мне вслед все плюются.
— И я тоже, — поддержал его Минька. — Полжизни бы отдал, чтобы снова в своем НИИ оказаться: тишина, покой и… никаких покойников.
— Да-а, пусть и немой укор на лицах, а все равно чувствуется. Спасибо, что хоть в открытую не спрашивают: где ж ты был, княже, почто не уберег? — внес свою лепту и Константин.
— Они так на всех глядят, кто о ту пору во граде не был, — дипломатично заметил отец Николай. — Может, в чем-то и был твой недосмотр, княже, да и твой, воевода. К тому ж, как на грех, и Ратьша упокоился, царствие ему небесное, — перекрестился он. — Однако мыслю я так, что это в назидание нам господь послал, чтоб не возгордились чрезмерно. Сами, поди, помните, какими гоголями в Ряжске возводимом стояли да как чванились.
— А тем кто погиб и кому он такой ад при жизни устроил, — в наказание? — усомнился Вячеслав.
— Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих, ибо он создал все для бытия, и все в мире спасительно, и нет пагубного яда, нет и царства ада на земле, — кротко ответствовал священник. — А может, как знать, вразумление это и испытание нам… — задумчиво протянул он.
— Хорошо вразумление, — хмуро откликнулся Минька.
— Блажен человек, которого вразумляет бог, и потому наказания вседержителева не отвергай, ибо он причиняет раны и сам обвязывает их; он поражает, и его же руки врачуют.
— Не видел я, чтоб он кого-то врачевал. Одна Доброгнева, бедненькая, только и шуршит, — вновь не согласился изобретатель.
— И что-то больно много испытаний сразу навалилось, — мрачно добавил Константин. — Сперва Ярослав, потом Гремислав. У спортсменов и то передышки бывают, а тут…
— Ему виднее, — пожал плечами священник. — Стало быть, верует он в нас, что сможем, выдержим. У меня ведь тоже с этими домовинами да отпеваниями не нервы, а сплошные тряпки стали. Иной раз зайдешь в алтарную комнату за святыми дарами и чувствуешь, что нет больше сил, кончились, а потом толкнешь себя в бок — мол, надо, — глядь и появились. Вернуться, конечно, хорошо бы, кто ж тут спорит. От этого никто бы из нас не отказался, но и это не нам решать. Так что ни к чему травить душу да рассуждать о несбыточном. Придет срок — вернет, не сомневайтесь.
— Поскорей бы, — мечтательно вздохнул Вячеслав.
— Только через восемь лет, если исходить из возрастных критериев, — печально заметил Минька, с тоской заглядывая в свой пустой кубок. Из педагогических соображений — малец же еще годами — ему спиртное урезали, ограничив до одной посудины.
— Восемь с половиной, — уточнил Константин. — Ладно, давай еще плесну. — И, смилостивившись над изобретателем, щедрой рукой налил до половины.
— Губишь гения, топишь в алкоголе, — проворчал Вячеслав, пытаясь сменить грустную тему и взбодрить народ незатейливой шуткой. — А потом удивляются — и почему на Руси что ни талант, то алкаш? Да потому, что их родной князь с малолетства спаивает.
— Так я немного, — повинился Константин и предложил: — Давай и тебе налью.
— А я больше не хочу, — мотнул головой воевода. — Правда не хочу. Не то настроение, чтобы квасить от души. Нет, ты все равно молодец, — заторопился он, заметив, как огорченно вытянулось лицо друга. — И правильно сделал, что нас здесь собрал. Конечно, камень с души не снял, но вес его поубавил, причем явно не за счет спиртного. Только время уже позднее, а мы ж собирались рано поутру вернуться в Рязань.
— Да тут и пяти верст не будет, — возразил Константин. — Все успеем — и выспаться, и добраться вовремя.
— Кто успеет, а кто и нет. Мне к заутрене надобно, стало быть, и вовсе чуть свет вставать, — поддержал воеводу священник.
— Точно, — сладко зевнул Минька, потягиваясь и озирая окрестности. — Место ты, конечно, славное выбрал, Костя. — Демократичный изобретатель обожал хотя бы наедине обращаться безо всяких титулов, чтоб, как он говорил, «власти не разбаловались». — Один вид на Оку чего стоит. Жаль, что осень стоит, а то я бы завтра поутру прямо вниз по косогору и бултых в воду. Лепота.
— Да и зябко становится, — поежился отец Николай, украдкой растирая руки.
При сырости его раны от гвоздей начинали ныть, ладони нещадно ломило, и хотя священник старательно скрывал свое недомогание, но Константин все равно заметил это и больше не стал никого уговаривать.
— Тогда по шатрам, гости дорогие, — бодро подал он команду.
— Может, все в одну палатку завалимся? — предложил Минька. — Теплее будет. Замерзнешь ты там у себя в одиночестве.
— Нельзя, — сожалеючи вздохнул Константин. — Дружинники из дозора утром обязательно увидят, как я из вашего шатра выполз, и не поймут.