бабий, за пазуху не засунешь, чтоб никто узреть не смог. Она сразу видна.
Тимофей замялся, но все-таки высказал наболевшее:
— Так-то оно так, токмо гостям[33] всем от свары[34] князей един убыток. С десяток лет назад памятую я грады рязанские, яко свечки полыхающие, кои Всеволод Юрьевич, князь владимирский, за упокой ставил дланью суровой. А ныне что ж, Переяславль запалить жаждешь, княже? Гоже ли?
— Нет. Не гоже, — сурово отрубил Константин. — Для того и хочу я знать, когда Ингварь с силами соберется. Ведомо ли тебе, что я людей к нему посылал, мир предлагал, он же их восвояси ни с чем отправил?
— То ведомо, — кивнул Малой. — Да и то взять, какой мир с отцеубивцем можно, ой. — Он осекся, испуганно втянул в голову в плечи и замолчал.
— Вот, значит, как, — задумчиво протянул Константин. — И что же, многие из гостей торговых так же, как ты, думают?
— Разное сказывают, княже, — уклонился от ответа Тимофей. — Кому верить — не ведаю. К тому ж это я про Ингваря рек. Не я тако мыслю — княжич младой.
— А ты сам?
— Я, что ж. Мое дело — торговля. Тут купил — там продал. Где уж нам, простым людишкам, в княжьих делах пониманье отыскати. Да и не до того, — заюлил купец.
— Стало быть, никак не думаешь? — уточнил Константин.
Малой вздохнул и с тоской поднял глаза:
— Ин быть посему. Коли душа твоя в самом деле правды жаждет, не сочти, княже, за обиду, но случись оное прошлым летом — я бы поверил, что ты Каином стал. Ныне же, хучь сомненья порой мне сердце и терзают, а все же я тебе верю. Верю, потому как суд твой княжий помню. Нет, нет, — поторопился он с пояснениями, чтобы его не поняли превратно, — не потому, что ты укорот боярину жадному сотворил. Тут иное. Я опосля слова твово на кажный суд твой хаживал, — и глаза его от избытка чувств наполнились слезами, — постоишь тихонечко в сторонке, послухаешь речи твои и веришь — есть еще правда на земле русской. И наказ твой, княже, сполню в точности. Токмо — ты уж не серчай за слово дерзкое — дай ты мне роту,[35] что оными вестями попользуешься не во вред градам рязанским, гостям торговым и прочим людишкам мирным. Да даже роты не надобно, — махнул он рукой. — Слово княжева хватит.
— Даю слово, — кратко ответил Константин.
— Ну, стало быть, и сговорились.
Малой поклонился, нахлобучил пышную волчью шапку себе на голову и побрел в сторону пристани.
Свое слово купец сдержал. Едва Ингварь начал собирать ополчение из мужиков, как весть об этом тут же долетела до Константина. Не успела рать переяславского князя подойти к Ольгову, как из-под Рязани, где Вячеслав занимался, как он их называл, сводными учениями, выдвинулось сразу две рати.
Одна пошла скорым ходом напрямую к Ольгову, а другая, составленная из ратников помоложе, а также привычных к тяжелым переходам полутысячи норвежцев, двинулась в обход, перекрывать обратную дорогу в Переяславль. Помимо тысячной пешей рати в ее состав входила конная дружина, возглавляемая Изибором по прозвищу Березовый Меч, и сотня спецназовцев, с грехом пополам подготовленная Вячеславом и возглавляемая им же.
Для бесшумной и качественной работы Вячеслав и Константину выделил из этой сотни целый десяток удальцов, одетых в маскхалаты. Они-то и сняли безо всякого труда и шума передовые дозоры Ингваревой дружины. Правда, сам воевода относился к ним весьма критически, утверждая, что на краповый берет изо всей сотни сдал бы каждый пятый, не больше. Вот почему уходил воевода в дальний рейд по взятию Переяславля-Рязанского с тяжелым сердцем, о чем не скрывая и доложил при расставании Константину.
— Из этих салаг я всего через полгода классных по нынешним меркам вояк бы сделал. Они у меня, — он сокрушенно вздохнул и махнул рукой, предупредив напоследок: — Я понимаю, что обстоятельства так складываются и ты, княже, здесь ни при чем, но цинковые гробы к ним в деревни я не повезу — и не проси даже.
— Здесь в дубовые кладут, — машинально поправил Константин друга.
— Их матерям от этого легче не будет, — буркнул, уходя, Вячеслав.
На том и расстались. Большая часть двинувшейся в обход рати Ингваря замерла на опушке леса, перекрыв дальнейший путь отступления войска молодого княжича к своей столице и ожидая условных сигналов от Константина. Их могло быть два — либо о немедленном ударе в спину, либо о том, что надлежит изготовиться, потому что Ингварь принял решение пойти на прорыв, не принимая боя с основными силами.
А тем временем две конные сотни (одна со спецназовцами, другая, включившая в себя лучших дружинников) под командованием Вячеслава совершали скоростной марш. Под покровом ночи, вырезав сонных часовых и открыв ворота, бравый спецназ вошел в Переяславль-Рязанский. Вячеслав лично контролировал, чтобы жителей не обижали и дома их не разоряли. К утру часть дружинников, заняв детинец, уже по-хозяйски разместилась в просторных княжеских палатах.
Поруб на княжеском дворе к тому времени был забит под завязку — происходила чистка караулен. Оставленные в городе вои являли собой довольно-таки жалостное зрелище. Большая часть их была обута в лапти. В сапогах щеголяли лишь два десятка дружинников — основной руководящий состав городской охраны. Из них бесшумно удалось захватить почти три четверти. Остальные не растерялись, заняли оборону и успели подранить троих «спецназовцев» Вячеслава.
Лишь ворвавшиеся опытные дружинники, не привычные к бесшумному лазанию по крепостным стенам, не ведающие приемов самбо и карате, но зато в совершенстве владеющие мечом, сумели утихомирить последних защитников брата Ингваря — Давыда, ложницу которого они обороняли.
Сам Давыд, хрупкий, болезненного вида отрок, никакого сопротивления ворвавшимся к нему в ложницу незнакомым воям не оказал. Когда туда вошел Вячеслав, юноша продолжал, не оборачиваясь на вошедших, молиться. Его не прерывали, терпеливо дожидаясь окончания. Произнося последние слова молитвы, Давыд поднялся с колен и повернулся к Вячеславу. Лицо его было бледным, без единой кровинки, но голос тверд.
— Коли настал мой остатний час — не медлите, вои, — обратился он к своим врагам, поочередно обведя их взглядом и остановившись на Вячеславе, почувствовав, что, несмотря на молодость, всеми ими командует этот худощавый высокий отрок, хоть он и не намного старше самого Давыда.
— Ишь какой, — уважительно крутанул головой один из дружинников. — Готов, стало быть, живота своего лишиться?
— Все в руце Господа, и коли он поведет… — начал было Давыд, но Вячеслав перебил его.
— Нам тут поспешать надо, пока народ не проснулся, а посему я коротенько, — предупредил он Давыда. — Ты, княжич, босиком на полу стоишь, это вредно — простудишься и заболеешь. Так что ты ложись-ка спать — время раннее еще. Убивать тебя никто не собирается, а вот взаперти тебе побыть придется, да и то ради твоей же пользы. Опять же охране твоей новой сподручнее. Если просьбы какие будут, то вот тебе сотник князя Константина, который в граде этом остается. — Он указал на сурового вида дружинника лет сорока. Тот хмуро кивнул. Вячеслав продолжил: — Не гляди, что он мрачен так. Зато звать его Улыбой. Меня же дела требуют назад возвращаться, а дабы путь мой спокоен был и звери лютые по пути не растерзали — дай-ка ты мне икону, на которую чаще всего твой брат Ингварь молился.
— Он… жив? — испуганно вопросил отрок, нетерпеливо ожидая и одновременно боясь услышать ответ.
— А чего с ним случиться может? — беззаботно улыбнулся Вячеслав. — Обещаю, что как до места доберусь, так Ингварю твою икону из рук в руки передадут. Пусть она его и дальше хранит.
Давыд с облегчением вздохнул:
— Токмо икона та в его ложнице, где он всегда спал.
— Ничего. Сходишь. Тебя проводят.
Вскоре княжич спустился, держа в руках грубую деревянную икону Богородицы, осмотрев которую Вячеслав буркнул:
— Грубая работа. Явно не Рублев. Но зато старина — тринадцатый век.
— На эту икону еще наш дед, Игорь Глебович, молился. Мастер с самого Царьграда ее писал. Она у нас так и передается — от отца к сыну.
— Значит, двенадцатый век, — поправился Вячеслав. — А все равно не Рублев.
Он небрежно замотал ее в кусок первой попавшейся на глаза холстины, сунул себе в заплечный мешок и через час, после раздачи последних указаний, в сопровождении половины дружинников из числа бравших город уже мчался по направлению к Константиновому войску. Всех своих спецназовцев хитрый Вячеслав, не желая, чтобы они участвовали в возможной битве, оставил для поддержания в городе порядка, придав их Улыбе вместе с полусотней конных дружинников.
Когда посол князя Константина призывал Ингваря для переговоров в шатер к своему дяде, Вячеслав уже был в пути.
Несколько десятков верст по раскисшей от начавшейся оттепели дороге — достаточно тяжелое испытание даже для выносливых полудиких половецких коней, и в свой стан они прибыли лишь ближе к полудню другого дня.
Без предупреждения зайдя в княжеский шатер, Вячеслав лишь утвердительно кивнул в ответ на вопросительный взгляд Константина, добавив:
— Мои обошлись и без цинковых, и без дубовых. А это — то, что ты велел, княже. — И положил подле Константина тряпичный сверток с иконой.
— Исполать[36] тебе, воевода, — улыбнулся Константин.
— Та нема за що, — отозвался у выхода Вячеслав, скромно добавив: — Я тут малость вздремну неподалеку, с твоего дозволения, княже. Но ежели что — буди сразу.
— Непременно, — пообещал Константин и повернулся к Ингварю: — Продолжим?
И повелеша Константине-княже учити воев своих строю бесовскаму, кой для русича вольнаго вовсе негож. Тако же оторваша князь оный от рала честнова смердов нещитано множество, и запустеша земля Резанския, ибо не сташа в ей ратарей, но токмо вои едины. И возопиша народ резанский в скорби и печали безутешнай…