Не за гривнами вы сюда пришли, а кто иначе думает, того, мнится мне, князь наш по доброте своей отпустит из дружины своей да еще серебра даст. Иди, добрый человек, в гости торговые али еще куда. И ни к чему тебе быть причастным к нашим делам богоугодным. Верно ли я сказываю, княже? Отпустишь ли? — обратился отец Николай к Константину. — Не станешь карать слабодушного?
— Верно, — кивнул князь. — Слово мое твердо. В том я ныне на мече роту даю. И отпущу, и обиды держать не буду, да еще и гривенок отмерю. Коль тысяцкий уходит — поболе, коль сотник — помене, но пустым от меня ни один дружинник не уйдет. Насильно тащить никого не станем. Но назад вернуться таким дороги уже не будет.
Тишина, наступившая после этих слов, была какая-то настороженная, и у Константина появились серьезные опасения, что кое-кто из собравшихся здесь уже прикидывает — что выгоднее.
Он оглянулся по сторонам и наткнулся на пристальный взгляд Вячеслава. Тот сочувственно смотрел на Константина, но не как на князя, как на своего товарища, который попал в затруднительное положение и надо его срочно выручать, а как — неизвестно.
Затем верховный воевода всего рязанского войска глубоко вздохнул и отчаянно тряхнул головой, весело хмыкнув и задорно подмигнув князю. Выглядел он не как властный, не терпящий возражений Вячеслав, который совсем недавно, в сентябре месяце, гонял всю дружину до седьмого пота, включая будущих учителей пеших ратников, а скорее как прежний бесшабашный Славка, капитан с краповым беретом, никогда не унывающий и всегда умеющий найти выход.
— А я вот что скажу, — он окинул всех своим суровым взором, как и надлежало смотреть набольшему верховному воеводе Рязанского княжества, и громко — торжественно воззвал: — Други мои. Соратники славные, — и, внимательно оглядев всех, продолжил проникновенно: — Вспомните, что допрежь пеших ратников вам и самим строю учиться пришлось. Хорошо ли я вас учил?
Нестройный гул голосов означал, по всей видимости, что учебой своей все довольны.
— Не забижал ли? — поинтересовался, выждав, пока все стихнет, Вячеслав.
И вновь почти каждый из тысячников заверил его в том, что все было замечательно.
— И что вои наши незамеченно обошли Ингваря — моя заслуга, — начал он перечислять, загибая пальцы. — И что именно там, где нам нужно было, мы его окружили, тоже я постарался. И что из окружения уйти не дал — и здесь я молодец. А кто всего с двумя сотнями Переяславль-Рязанский взял? Опять я. А кто под Коломной полк засадный привел в нужный час? Сызнова я. И вот теперь вопрошу я нашего славного тысяцкого Радунца — кто большей награды заслуживает от нашего князя, я или ты?
— Да кто ж спорит! — развел руками Радунец. — Знамо ты. Ибо набольший ты у нас и все мы под тобой ходим, а выше токмо един князь Константин.
— Хорошо, — важно кивнул головой Славка и продолжил: — Стало быть, кому, Афонька, надлежит первым награду просить у князя нашего?
— Тебе, тебе, — раздалось со всех сторон.
— Все согласны? — поинтересовался воевода.
— Тут перечить не в чем. Справедливо ты все сказываешь, — ответил за всех Изибор.
— Ну а раз так, то я первым, с вашего согласия, к князю за своей наградой и подойду. Как только он даст мне все, что я у него попрошу, — тогда лишь ваш черед настанет. А пока я не подошел и не попросил — вам и соваться нечего, ибо с воеводы свово пример надо брать. И более, чем я, просить вам, стало быть, не след.
— То исть ето как? — не понял Радунец.
— А так, — пояснил ухмыльнувшийся Стоян. — Пока наш Вячеслав-воевода молчит, то и тебе молчать надобно.
— А ты когда ж свое слово князю обскажешь? Можа, прямо чичас, а мы обождем, — предложил Афонька-лучник.
— Ишь ты какой прыткий, — хмыкнул Славка и пожаловался: — Продешевить боюсь. Ну как попрошу, да мало. Так что лучше еще подумаю. Как следует.
— И сколь же ты мыслить будешь? — с досадой спросил все уже понявший Изибор.
— Тут торопиться не надо, да, торопиться не надо, — зачастил Славка, пародируя незадачливого жениха из «Кавказской пленницы». — Важно попросить большую награду. Очень большую. Важно не ошибиться. Торопиться не надо, — и тут же, сменив тон, медленно и внятно, чуть ли не по слогам произнес: — А пока я молчу, то и всем остальным надо тоже помалкивать, — последнее слово прозвучало особенно. Это была рекомендация, по тону явно напоминающая приказ, который, как известно, обсуждению не подлежит.
На этом заседание и закончилось. Только Славка не спешил подниматься со своего места.
— Спасибо, старина, — поблагодарил его Константин, едва закрылась дверь за последним тысяцким. — Выручил.
— Влип, очкарик! — констатировал воевода-спецназовец и зловеще пообещал: — Это тебе только цветочки, запомни мое слово. Но и ягодки не за горами. Я ж тебе говорил про медальки с орденами. Разработано все давно, так чего тянешь?
— Это сказка скоро сказывается, — огрызнулся Константин. — Раньше лета не успеть златокузнецам нашим. Минька сказал, что на одни маточники месяцы уйдут.
— Ну, до лета время, может, и потерпит, — покладисто кивнул Славка. — Но все равно поторопи. Чтоб к концу июня сработали. Для Ярослава это самое время будет — между севом и жатвой.
— Считаешь, что он тогда придет? — осторожно осведомился Константин.
— Может, и позже, — пожал плечами Вячеслав. — Тут ведь не угадаешь. Главное, что сеча эта, судя по тому, что мы трех родных братьев твоего тезки положили, далеко не последняя. Отсюда и отталкиваться надо. А я другое хочу узнать. Ты-то сам что думаешь делать? — невинно осведомился воевода, склонив голову немного набок в ожидании княжеского слова.
— А что тут делать, — развел руками Константин. — Драться будем.
— И все? — недоверчиво переспросил Вячеслав. — И это все, что ты можешь мне сказать?
— А что еще?
— Ты же учитель истории, — возмутился бывший спецназовец. — У тебя высшее образование. Через твою голову прошли сотни, если не тысячи научных трудов. Пусть они, как я все больше и больше догадываюсь, особого следа в ней не оставили, но хоть что-то должно было задержаться. А как же Калка? Ты же сам говорил об объединении Руси. Или ты уже передумал?
— А как объединяться? — горько усмехнулся Константин. — Кто сейчас со мной в союз вступит, ты об этом подумал?
— А ты что же хотел — все это мирным путем осуществить? — в свою очередь искренне удивился Вячеслав. — И ты, наивный, считал, что князья тебе власть подадут на блюдечке с голубой каемочкой? Добровольно откажутся от своих привилегий?
— И что делать? Идти силой забирать?
— А власть иначе никто и никогда не брал. Ну-ка поскреби в мозгах, пораскинь умишком, — предложил Вячеслав и тут же замахал руками на впавшего было в раздумья князя. — Да брось, брось. Не мучайся. Убежден, что если месячишко в такой позе просидишь, то что-нибудь и припомнишь — спорить не берусь. Однако, как говорила моя мамочка Клавдия Гавриловна, исключения лишь подтверждают общее правило.
— Это не твоя мамочка говорила, — хмуро поправил его Константин. — Это впервые… сказал…
— Оставь в покое свои энциклопедические познания, — перебил его нетерпеливо Вячеслав. — Пусть она это лишь цитировала — не суть важно. Главное — мудро и правильно. А вы сейчас, княже, — он перешел на еврейский акцент, — размазываете белую кашу по чистому столу. Вспомните пламенного революционера Льва Давыдовича[109]. Уж он бы не растерялся. Тем более что сейчас задача намного легче, чем в двадцатом веке, ибо в нынешних городах почта, телеграф и телефон отсутствуют напрочь. Остаются только князья и бояре, а из всех общественных зданий — их терема. Но мои спецназовцы завсегда готовы и никакими трудностями их не запугаешь, ежели оно, конечно, во имя светлого будущего и процветания всего прогрессивного человечества, — на едином дыхании выпалил Вячеслав концовку своей речи и умолк, выжидающе поглядывая на князя.
— А тебе не кажется, что лозунг «Железной рукой загоним все человечество в счастье» уже прошел испытание на практике и себя не оправдал? — возразил Константин.
— А ты не железной, не рукой, не человечество и не в счастье, — предложил воевода. — Смотри, что выйдет в результате, — он начал загибать пальцы. — Земля — крестьянам. Это раз. Фабрики, виноват, мастерские и кузни — рабочим. Это два. Штык в землю, пока татары не придут. Это три. А главное — действовать по принципу: мир хижинам, война дворцам. Поясняю суть. Ты тихо-мирно, не трогая ни деревень, ни городское население, берешь с моими людьми княжеские терема, после чего объявляешь народу, которому по барабану, кому платить налоги, что теперь ты — их князь. Судить обязуешься по совести, налоги брать божеские, старых бояр в шею, а новых ставить не будешь. Во как здорово!
— И что будет дальше? — невесело улыбнулся Константин.
— А дальше тоже все очень просто. — Вячеслав притворно всхлипнул и смахнул несуществующую слезу. — Дальше благодарные до невозможности горожане на руках понесут тебя с площади, напевая на ходу: «Боже, царя храни. Царствуй на славу, на славу нам, на страх врагам».
— Переврал, — возразил Константин, пояснив: — Текст исказил.
— Зато смысл правильный, а это главное, — ничуть не смутился воевода.
— Да и не бывать такому никогда, — продолжил князь задумчиво. — Народ взвоет, печалясь о невинно убиенных Всеволодовичах. Или ты их убивать не станешь?
— Я солдат, а не палач, — посерьезнел Вячеслав. — Но либо придется завалить их, да еще и сотню-полторы из числа наиболее преданных им бояр и дружинников, либо вести бесконечные сражения, которые окончательно обескровят Русь. После чего Мамай нас возьмет голыми руками и, что характерно, своей пятой колонне, то бишь тебе, даже спасибо не скажет, хотя трудился ты для него на совесть.
— Во-первых, Батый, а не Мамай, — поправил Константин.
— Плевать, — отмахнулся Вячеслав. — Как говорила моя мамочка Клавдия Гавриловна, неважно — толстая змея или тонкая. Все равно укусит. Разве в имени дело?