— А если бы тебе сказали, что выбор ты сделать обязан, потому что в случае отказа казнят сразу всех.
— Это очень теоретическая ситуация, и вдобавок она весьма мне неприятна, — уклонился от ответа священник.
— А я так думаю, — не спуская с него глаз, заметил Константин. — Что если бы на самом деле тебя так к стене приперли, то ты избрал бы ту сторону, что поменьше, особенно если бы знал, что там стоят люди, из-за которых и пришли на смертоубийство остальные шесть тысяч простых воинов.
— И что ты задумал, сын мой? — тревожно спросил отец Николай.
— Воевода Вячеслав, — торжественно произнес Константин.
— Я, княже! — мгновенно вскочил и вытянулся по стойке «смирно» лихой спецназовец, вытаращив глаза от изображаемого чрезмерного усердия.
— А чего у тебя очи из орбит повыскакивали? — подозрительно поинтересовался князь.
— Согласно уставу, должон пожирать взглядом начальство, — бодро отрапортовал воевода и пожаловался: — А вот каблуками щелкать не могу. У хрома — чей звук был — заслушаешься. Звонкий, как удар… шелепуги, — он осторожно покосился на Миньку и продолжил: — А тут юфть сплошная. Из козлов делали голенища-то, а козел — он и после смерти своей козел[110]. Ну, что уже тут поделаешь. Одно слово, темный народ, средневековье сплошное.
Терпеливо выслушав критику в адрес изготовителей формы одежды, Константин в приказном тоне продолжил свою командную речь:
— Ныне тучи сгустились над Рязанской землей.
— Солнце вроде бы жарило с самого утра, — поправил князя воевода без тени улыбки. — Аж снег подтаял.
— Князь сказал — тучи, значит — тучи, — в тон ему ответил Константин и продолжил: — Слухай боевую задачу. До конца весны надо срочно обучить сотню людей гранатометанию. И не просто стрельбе, а именно прицельной. Кроме того, получить у Михал Юрьича сотню гранатометов для их вооружения. Конечная задача — добиться точности стрельбы на больших расстояниях. Танков перед ними не будет, но любой шатер на расстоянии полукилометра они должны пропороть как минимум двумя выстрелами из трех.
— Ну, батька атаман, ну уважил, — прижав обе руки к груди, проникновенно заявил Вячеслав, тут же заграбастав в объятия изобретателя, восхищенно заявил: — Вот это гений — прочь сомнения! Это ж надо — гранатомет состряпать! Ну, голова!
— Да что ты его слушаешь, — недовольно отозвался Минька, хотя было видно, что искренний восторг Вячеслава ему польстил. — Во-первых, сотню не дам — нет их у меня столько готовых.
— Ты же говорил — сделали, — удивился Константин.
— А до ума довели только половину. Есть такая штука, как качество. — Минька назидательно поднял палец кверху. — Я за свою работу отвечаю и стыдиться не хочу. С десяток Мудрила сразу разломал — не понравились. Остальные мною забракованы. И потом переборщил наш князь с названием. Обычные арбалеты, только закладывается в них не стрела, а удлиненная граната облегченного образца с подожженным фитилем.
Вячеслав разочарованно выпустил Миньку и, тяжело вздохнув, уныло заметил:
— Обман, обман, кругом сплошной обман, как сказал ежик, слезая с кактуса. Как дальше жить, отче? — обратился он к отцу Николаю. — Как жить бедному воеводе, ежели даже родной князь с не менее родным Эдисоном надуть норовят: сделают из дерьма конфетку и кричат, что она настоящая и совсем не пахнет.
— Сам ты! — возмутился Минька. — Знаешь, сколько мы с Мудрилой мучились, пока первый не состряпали?! На одну пружину стальную Юрий Викторович…
— Он разве Викторович? — удивился Константин.
— Созвучно просто. А настоящее отчество я выговорить не могу — язык заплетается, — пояснил Минька и продолжил: — Так вот мы с ним целых две недели на эту пружину ухлопали, пока сделали да все полностью подогнали. Зато теперь боевой взвод у него без дополнительного приспособления. Правда, максимальная дальность полета не полкилометра, а где-то метров двести-двести пятьдесят. Чтобы дальше эту килограммовую чушку метнуть — катапульта мощная нужна.
— Прости, дружище, — серьезно обратился к нему воевода. — Забыл, что у тебя с чувством юмора проблемы. Выскочило как-то из головы. Впредь учту. А дело ты, старик, и впрямь провернул титаническое. Теперь я верю, что ты в двадцать три кандидатом наук стал.
— В двадцать два, — поправил отходчивый Минька и в свою очередь съязвил: — Я на солдафонов никогда не обижаюсь, так что шути дальше. Можешь даже столь же плоско и деревянно, как сейчас.
— А когда вы их нам выдадите, Михаил Юрьевич? — вкрадчиво поинтересовался Вячеслав.
— Сегодня поздно уже, — зажеманился Минька. — Завтра давай, с утра.
— Одумайся, княже, — тихо попросил отец Николай. — Это же русские люди. Они ни в чем не повинны.
— Те, что не повинны, как ты говоришь, останутся живы почти все, — заметил Константин. — Точечный удар из арбалетов-гранатометов будет направлен еще до боя в княжеские шатры. А в них — поверь, отче, — будут как раз те люди, которые кое в чем повинны. И если бы не их приказы и повеления, никто на нашу землю бы не пришел.
— Вот и моя мамочка говорила, — тут же влез Вячеслав, — мудрый правитель должен уметь вовремя пролить малую кровь, дабы не пролилась большая[111].
— И приказал я это воеводе нашему не по злобе своей, а из-за того, что не вижу другого, более лучшего выхода, — хмуро продолжил Константин.
— А князь и святой земли Русской Александр Невский? Его тоже… из гранатометов? — еще тише, почти шепотом спросил священник.
— А при чем тут… черт! — не договорив, выругался в сердцах Константин и плюхнулся на лавку, закрыв лицо руками.
— А его прапраправнук святой Дмитрий Донской? — возвысил голос отец Николай. — И ему ведь тоже смерть придет, хоть он еще не рожден.
Одначе те вои, кои в голове дружины стояша и раны несчетна получаша во славу княжую, тако же бысть в обиде на Константина и тако оному князю рекли: «Должон княже землю, угодия прочии и людишек давати нам, ибо коли сего не буде, и княже над землицей онай буде сидети аки скряга над калитой, то некому буде опосля за князя оного воевати». Но Константине-княже мудрым словесам не вняша и дружину свою в гладе и хладе держаша злобна, аки смердав чумазых, и бысть потому распря и замятия изрядна в становище воев ево…
И бысть по всей земле Резанскай молитвы жаркия о здравии князя Константина, ибо един князь володел ратарями, смердами и прочими людишками тягловыми и в обиду их не даваша никому и сам защищаша. И прозваша за то князя Константина свово люд простой Божиим заступником…
Трудно судить о том, что побудило князя Константина полностью отказаться от боярской прослойки и попытаться обойтись вовсе без нее, оставив лишь боярские звания и почти целиком лишив их всяческих привилегий. Подлинных бояр того времени у Константина можно по пальцам пересчитать — Батыра, который в скором времени скончался, а также Хвощ да Коловрат, да и то в отношении последних не до конца ясно — владели они землями и крестьянами или имели, как и остальные, лишь боярское звание. Ясно одно: процесс этот был нелегким, достаточно болезненным, и недаром одна из летописей смутно намекает на раздоры, происходящие среди рязанского руководства. Однако самодержавие, к которому стремился этот умный и дальновидный князь, неумолимо диктовало свои суровые требования, и Константин неуклонно их выполнял.
Трудно сказать, каких высот он добился бы в конечном итоге, если бы не ряд объективных трудностей и препятствий, которые ему постоянно подкидывала судьба на жизненном пути. Что же касается прозвищ князя, то их он получил от современников немало, но о безмерной благодарности народа наиболее красноречиво говорит, пожалуй, то, которое неоднократно встречается нам в летописях, — Божий Заступник. Более высокого звания вряд ли кто удостаивался на протяжении всей истории, причем не только в нашей стране, но и в Европе. Практически в каждой стране имелся король, царь или император, прозванный Великим: во Франции Карл I, в Польше — Казимир III, в Германской империи — Фридрих II и т. д. Государей, вводивших в своих странах христианство или просто щедро наделяющих ее землями, крестьянами и прочими богатствами, благодарная церковь после смерти и вовсе объявляла святыми и даже равноапостольными. Таковы Константин I в Византийской империи, Олаф в Норвегии или Владимир на Руси. Звание же Константина Рязанского уникально и аналогов не имеет.
Глава 9Я планов ваших люблю громадье
На жестокость нужно отвечать жестокостью. В непротивлении злу насилием есть своя прелесть, но оно на руку подлецам.
Затянувшуюся паузу первым нарушил Вячеслав.
— А почему вы, отец Николай, решили, что в шатре непременно Невский будет? — озадаченно спросил Вячеслав, не понимая, из-за чего заново разгорелся сыр-бор вокруг, казалось бы, давно решенного дела. — И потом, если мне память не изменяет, он же сейчас вообще салага. Кто его на войну с собой потащит? А уж Дмитрий Донской и вовсе из другой оперы.
— Иной салага… — буркнул Минька недовольно, решив, что это камень в его огород, но Вячеслав, не дав ему договорить, тут же миролюбиво заметил:
— О тебе вообще речи нет. Ты у нас гений. А Невский сейчас даже не твоих лет, а самый настоящий молокосос младшего дошкольного возраста. Так что я тебя, княже, не понимаю и твоего безутешного горя разделить с тобой никак не могу.