— Он его возьмет с собой, Слава. Он его обязательно возьмет. И вообще Ярослав без него пока никуда. — Константин устало вздохнул и потянулся к своему кубку с вином. Одним махом он лихо опрокинул содержимое. Опростав кубок до дна и задумчиво разглядывая пустую посудину, он пояснил: — Не родился еще Александр. В виде сперматозоидов он пока у отца его лежит. На хранении. А батька его как раз князь Ярослав и есть.
В ответ Минька только присвистнул, а Вячеслав растерянно развел руками, не зная, чего тут сказать.
— Ты не злой, княже. Но когда он, — отец Николай указал на воеводу, — руками своих стрелков сотворит непоправимое зло для земли русской, то оно свершится от твоего имени. И как ты мыслишь, кого в этом случае станут проклинать люди?
— А когда он родится? — поинтересовался Вячеслав смущенно. — Я, конечно, понимаю, что военный человек должен знать биографии всех своих знаменитых героев-полководцев как «Отче наш…», но как раз с датой рождения именно Александра у меня маленькая запинка. Запамятовал я.
— Запамятовал, Можно подумать, что ты помнишь, когда Невская битва была или Ледовое побоище, — фыркнул Минька.
— А сам-то, сам-то, — возмутился воевода.
— Я технарь. Мне можно, — парировал Минька. — А вот тебе, вояке, стыдоба.
— А чего стыдоба-то? Я как раз знаю, — не сдавался Вячеслав.
— Ну и когда, когда? — не отставал Минька.
— Это было… э-э… — воевода посмотрел на гладкий желтоватый пол, затем перевел взгляд на окно и утвердительно кивнул головой: — Ну, точно. Все сходится. Именно тогда это и произошло.
— Когда?
— В тринадцатом веке, — невозмутимо ответил Вячеслав.
— Стало быть, так, отче, — Константин наконец отставил кубок в сторону и встал из-за стола. Он уже был готов произнести свое решение, но потом потянулся за плавающим в братине ковшиком. Неспешно зачерпнув им вина, он так же неторопливо перелил его себе в кубок и заглянул в него задумчиво, будто ожидал увидеть в нем что-то иное, а не дорогое, ценою в три гривны серебром за ведро[112], фрязское вино.
Воспользовавшись паузой, Минька тихонько поинтересовался у отца Николая:
— А действительно, когда он родился-то?
Тот негромко произнес:
— В тысяча двести двадцатом году. Даже зачатия и то ждать надлежит более года, ибо с первого марта только начнется тысяча двести восемнадцатый год.
Услышав это, Вячеслав озадаченно почесал в затылке. Но тут раздался голос Константина. Он был негромок, но звучал ясно и отчетливо:
— Огонь, воевода, надлежит вести по княжеским шатрам, вне зависимости от того, кто в них находится. Либо Рязань падет, либо Ярослав погибнет. Выбор небольшой, сам видишь, и я его сделал.
— Одумайся, княже, — в молитвенном жесте, сделав лодочкой руки и протягивая их просительно к Константину, воззвал к нему еще раз отец Николай. Минька и Вячеслав молчали.
— Я уже думал, — коротко ответил князь. Он слегка отхлебнул из кубка и продолжил: — Не забудь, отче, что в той официальной истории не было нас. В той истории, которая произошла, Ярослав не испытывал мук позора, оттого что разбил его наголову под Коломной какой-то вшивый рязанский князек, да еще тезка его старшего брата. И он не испытал боли от гибели сразу трех своих родных братьев. И на Рязань он никогда больше не ходил, а сейчас придет. И учитывая все это, да еще представив, что мы все-таки грохнем у Александра его отца в одной из битв, пусть позднее, когда произойдет долгожданное зачатие его второго сына…
— А первый кто? — не утерпел Минька.
— Федор, — коротко ответил Константин. — Но он умрет совсем юным, еще до Александровых побед, — и, снова повернув голову к отцу Николаю, продолжил: — Так вот, представив все это, я больше чем уверен, что даже если княжича назвать Александром, он уже будет совсем не тем великим героем и святым. И еще одно. Откуда тебе, отче, известно, что тот же княжич Василько, о котором, несмотря на его молодость, так хорошо отзывались летописцы, будет хуже, чем неродившийся Александр.
— А кто это? — дернул за руку Вячеслава Минька.
— Это у-у, очень большой человек, — так же тихо ответил ему воевода.
Услышав их шепот, Константин на секунду отвлекся и пояснил хмуро:
— Это старший сын моего тезки — великого владимирско-суздальского князя Константина. В двадцать девять лет он был взят монголами в плен после битвы на реке Сити. На уговоры Батыя не поддался, в войско к нему не вступил, и тогда его умертвили.
Князь вновь повернулся к священнику и продолжил:
— А взять второго сына Константина — Всеволода. Он ведь тоже погиб совсем молодым на реке Сити вместе со своим бездарным дядей — князем Юрием. В живых после орд Батыя остались лишь потомки Ярослава и он сам — родоначальник клана. Кстати, брату Юрию он не дал ни одного ратника в помощь против татар. Ни одного, — повторил он увесисто и для полного понимания всей подлости Ярослава добавил: — И это родному брату. Он воинственный — бесспорно. Но честолюбив беспредельно, равно как и подавляющее большинство его потомков. А о том, что он по своему характеру самый худший изо всех Всеволодовичей, говорит одно то, что уже сейчас, хотя ему нет и тридцати, его руки по локоть в крови невинных новгородцев.
— Восстание в Новгороде подавлял? — уточнил Славка. — Так это не в счет. Это наведение порядка в городе, а стало быть, необходимость. Ты же сам князь — понимать должен.
— Про наведение порядка я все понимаю, Слава. Порою и впрямь очень полезно вздернуть на виселицу парочку горлопанов, чтобы утихомирить всю остальную толпу и не допустить лишней крови. Но что касаемо Ярослава, так он не порядок наводил. Он в Новгороде Великом людей голодом морил, обозы с хлебом туда не пропуская. Обиделся, видишь ли, на горожан. Да и потом, когда его Константин с Мстиславом разбили, прибежал к себе, в Переяславль-Залесский, и первым же делом всех мирных новгородцев и смолян, что в его Переяславле в ту пору были, приказал бросить в погреба и тесные избы, в которых несчастные и погибли.
— За что? — не понял Минька, оторопело захлопав ресницами.
— А ни за что, — Константин пожал плечами. — Скорее всего, он просто зло свое срывал. Битву-то он продул начисто.
— И многих он вот так-то умертвил? — печально спросил священник.
— Изрядно. Точно не помню, но с сотню наберется[113].
Отец Николай с печальным вздохом перекрестился, но не замолчал, вопреки ожиданию Константина, противопоставив из своего арсенала последний аргумент:
— Сказано Христом: «Не судите, да не судимы будете»[114]. Тебя, вон, тоже многие до сих пор обвиняют в пролитой крови родных и двоюродных братьев, а ведь это неправда.
— Но я сам это всегда отрицал, а Ярослав — нет. И потом, я его вовсе не сужу. Господь ему судья. Просто это к тому, что нам неведомо, кто стал бы лучшим вариантом для Руси — потомки Ярослава или потомки Константина.
— Рязанского, — тихонечко шепнул Вячеслав Миньке так, чтобы не услышал отец Николай, и подмигнул, приложив к губам палец, призывая товарища сдержать эмоции.
Но священник, по наитию, сам задал этот же вопрос:
— Уж не своего ли сына Святослава жаждешь ты посадить на Руси великим князем?
— Честно? — уточнил Константин.
— Только так, иначе и говорить не надо.
— Не знаю, кто им будет, — сознался Константин. — Да оно и не важно. Пусть время покажет, лишь бы им был и впрямь самый лучший и самый достойный. Тут гораздо важнее другое — его титул. Сам видишь, отче, как князья ныне грызутся за власть. Поэтому лучший уже не должен именоваться великим. Я считаю, что когда Батый придет на Русь — ею должен править царь.
— Но князья никогда не пойдут на это, и ты сам сие прекрасно знаешь. Это же утопия, сын мой.
— Да, если считать, что верховную власть они сами должны ему вручить. А вот если допустить, что его изберет простой народ, а царский венец на него митрополит наденет, то все эти Всеволодовичи и прочие Рюриковичи будут попросту поставлены перед фактом. И останется им только проглотить и утереться.
— Первым же царем станет Святослав, а при нем его мудрый отец или… Да уж не сам ли ты норовишь корону водрузить на свою главу? — моментально посуровел голос у отца Николая.
— И опять я тебе честно и без утайки отвечу, — вздохнул устало Константин. — Вариант неплохой, но нежелательный. Тогда уж точно без большой крови не обойдется. Все Всеволодовичи на уши встанут.
— Всволодовичей мы заметелим на раз, — усмехнулся пренебрежительно Славка. — Под одной только Коломной половина их рода полегла. Константин, сам говоришь, при смерти лежит. В остатке только Юрий с Ярославом, и все.
— Твоими бы устами, Слава… — вздохнул Константин. — Я под Всеволодовичами имею в виду всех, кто свой корень от младшего сына Ярослава Мудрого ведут, которого тоже Всеволодом звали. А это и Мстислав Удатный, и киевские князья, и смоленские, и волынские. Короче, хватит с нас выше крыши.
— А ты от кого свою родословную ведешь? — поинтересовался Минька.
— От среднего сына, от Святослава. Причем от самого младшего из его рода. Так что старшие Святославичи тоже возмутятся. Опять же репутация у меня не блещет. Хоть сто раз невиновным был бы, но от этого пятна мне до самой смерти не отмыться. Словом, надо кого-то другого ставить.
— А кого же тогда ты планируешь? — несколько обескураженно — ожидал другого ответа — переспросил отец Николай.
— Пока точно не знаю, — пожал плечами Константин. — Есть кое-кто на примете, но… Короче, там дальше видно будет. Одно скажу: только если иного выхода не будет, тогда лишь я царскую корону на себя напялю. Но сделаю это, — тут же поспешил он продолжить, видя лицо священника, — с большой неохотой. С очень большой, — специально подчеркнул он еще раз свое нежелание, сразу пояснив: — Тут и с одной Рязанью управиться — хлопот выше крыши, а представьте, если всю Русь целиком под себя взять? Придется, как белка в колесе крутиться — без остановки. И не год-другой, а до самой смерти. А потом еще одно — очень уж я боюсь ошибок настряпать.