Словом, с шутками да весельем не очень-то было. Но когда по третьей чарке медку хряпнули — а емкость у посудин питейных не менее граненого стакана, — хоть от души малость отлегло. Не совсем, конечно, но и на том спасибо.
— Назад хочу, — первым поднял сокровенную и находящуюся под негласным запретом тему обратного возвращения Вячеслав. — Не могу я здесь больше. Стыдно людям в глаза смотреть. Такое ощущение все время, что плюют мне вслед.
— И я тоже, — поддержал его Минька. — Полжизни бы отдал, чтобы снова в своем НИИ оказаться: тишина, покой и… никаких покойников, — неожиданно закончил он.
— Да-а, хоть и немой укор на лицах, а все равно чувствуется. Спасибо, что хоть в открытую не спрашивают: где ж ты был, княже, почто не уберег? — внес свою лепту и Константин.
— Они так на всех глядят, кто о ту пору во граде не был, — дипломатично заметил отец Николай. — Может, в чем-то и твой недосмотр, княже, был, да и твой, воевода. К тому ж, как на грех, и Батыра упокоился, царствие ему небесное, — перекрестился он. — Однако мыслю я так, что это в назидание нам Господь послал. Чтоб не возгордились чрезмерно. Сами, поди, помните, какими гоголями вы оба из-под Пронска к Ряжску шли, как чванились.
— А тем, кто погиб и кому он такой ад еще при жизни устроил — в наказание? — усомнился Вячеслав.
— Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих, ибо он создал все для бытия, и все в мире спасительно, и нет пагубного яда, нет и царства ада на земле[170], — кротко ответствовал священник. — А может, как знать, вразумление это и испытание нам, — протянул он задумчиво.
— Хорошо вразумление, — откликнулся Минька.
— Блажен человек, которого вразумляет Бог, и потому наказания Вседержителева не отвергай, ибо он причиняет раны и сам обвязывает их; он поражает, и его же руки врачуют[171].
— Не видел я, чтоб он кого-то врачевал. Одна Доброгнева, бедненькая, только и шуршит, — не согласился изобретатель.
— И что-то больно много испытаний сразу навалилось, — хмуро добавил Константин. — Сперва Ингварь, потом Ярослав, затем Пронск, следом Миньку ранило, теперь вот это. У спортсменов и то передышки бывают, а тут…
— Ему виднее, — пожал плечами священник. — Стало быть, верует он в нас, что сможем, что выдержим. У меня ведь тоже с этими домовинами да отпеваниями не нервы, а тряпки сплошные стали. Иной раз зайдешь в алтарную комнату за дарами святыми и чувствуешь, что нет больше сил, кончились, а потом толкнешь себя в бок — мол, надо, — глядь и появились. Возвернуться обратно, конечно, хорошо бы, кто ж тут спорит. От этого никто бы из нас не отказался, но и это Богу виднее. Так что ни к чему душу травить, да о несбыточном рассуждать. Придет срок — вернет, не сомневайтесь.
— Поскорей бы, — мечтательно вздохнул Вячеслав.
— Только через восемь лет, если судить из возрастных критериев, — печально заметил Минька, с тоской заглядывая в свой пустой кубок. Из педагогических соображений — малец же еще годами — ему спиртное урезали, ограничив до одной посудины.
— Восемь и половина, — уточнил Константин. — Ладно, давай еще плесну. — И, смилостивившись над изобретателем, щедрой рукой налил до половины.
— Спаиваешь гения, да еще раненого, — проворчал Вячеслав, пытаясь поменять грустную тему и взбодрить народ незатейливой шуткой. — А потом удивляются — и почему на Руси что ни талант, то алкаш? Да потому что их родной князь с малолетства спаивает.
— Так я немного, — повинился Константин и предложил: — Давай и тебе налью.
— А я больше не хочу, — мотнул головой воевода. — Правда не хочу. Не то настроение, чтобы квасить на всю катушку. Нет, ты все равно молодец, — заторопился он, заметив, как огорченно вытянулось лицо друга. — И правильно сделал, что нас сюда собрал. Конечно, камень с души не снял, но вес его поубавил, причем явно не из-за спиртного. Только время уже позднее, а мы ж собирались рано поутру назад в Рязань ехать.
— Да тут и пяти верст не будет, — возразил Константин. — Все успеем — и выспаться, и добраться вовремя.
— Кто успеет, а кто и нет. Мне к заутрене надобно, стало быть, и вовсе чуть свет вставать, — поддержал воеводу священник.
— Точно, — сладко зевнул Минька, потягиваясь и озирая окрестности. — Место ты, конечно, славное выбрал, Костя, — демократичный изобретатель обожал хотя бы наедине обращаться безо всяких приставок, чтоб, как он говорил, «власти не разбаловались». — Один вид на Оку чего стоит. Жаль, что не июль на дворе, а то я бы завтра поутру прямо вниз по косогору и бултых в воду. Лепота. В принципе, можно было бы и сейчас, если бы не рука.
— Да-а, зябко становится, — поежился отец Николай, украдкой растирая руки.
При сырости его раны от гвоздей начинали ныть, ладони нещадно ломили, хотя священник и старательно скрывал свое недомогание, но Константин все равно заметил это и больше не стал никого уговаривать.
— Тогда по шатрам, гости дорогие, — бодро подал он команду.
— Может, все в одну палатку завалимся? — предложил Минька. — Теплее будет. Замерзнешь ты там у себя в одиночестве.
— Нельзя, — сожалеючи вздохнул Константин. — Дружинники из дозора утром обязательно увидят, как я из вашего шатра выполз, и не поймут.
— Есть такое слово — субординация, — наставительно добавил Вячеслав. — По идее и мне тоже надо бы отдельно ложиться, но третьей палатки у нас нет, так что придется тебя к себе пустить, дурилка ты картонная, а то к утру все твои гениальные мысли замерзнут напрочь. Ты горд, что министр обороны тебя так осчастливил? — сурово осведомился он у изобретателя.
— А ты счастлив, что тебе министр по науке возле себя подремать малость разрешает? — нашелся Минька, ныряя во второй шатер.
— Вот и возьми его за рубль двадцать, — хмыкнул одобрительно Вячеслав, залезая следом.
Последним туда забрался отец Николай. Константин, вздохнув и немного позавидовав, так, самую малость, направился в свой, индивидуальный. Замерзнуть не боялся — имелись там и одеяла, и подушка, а пол устилали теплые звериные шкуры, но все равно было как-то одиноко. Хотя заснул на удивление быстро.
Впрочем, проснулся он неожиданно рано. Чуть полежав в надежде, что сон вот-вот вернется обратно, и ощутив, что как ни удивительно, но организм полностью отдохнул, хотя времени прошло всего ничего, решил встать. Сквозь приоткрытый неведомо кем полог палатки хорошо было видно, что рассвет только-только начал накладывать свои мягкие приглушенные краски на ночное полотно.
Решив встретить восход солнца, а потом вновь попробовать прилечь и малость поспать, он не спеша натянул мягкие сафьяновые сапоги прямо на босу ногу и как был в одной нижней рубахе и тонких льняных штанах, так и вылез наружу. Кругом царила гробовая тишина. Кузнечики с цикадами уже умолкли, а птицы пока не проснулись. Даже воды молчаливой широкой Оки казались застывшими на месте.
Природа замерла в нетерпеливом ожидании, чем закончится эта вечная борьба света с тьмой, чтобы спустя несколько минут весело пропеть славу победителю. И только рваные клубы предрассветного тумана, дымкой разрывов каких-то бесшумных снарядов, вяло ползли по речной глади.
И тут же что-то остро кольнуло в самое сердце Кости. Это было неясное и неуловимое предчувствие грядущих перемен. По какому-то наитию он подошел поближе к обрывистому краю крутого берега, а в следующее мгновение увидел то, что речным туманом назвать было никак нельзя. Огромный белесый ком, слегка вращающийся наподобие веретена, только с более тупыми концами и поблескивающий в глубине своей чем-то ослепительно ярким, похожим на электрические разряды, клубился прямо напротив стоящих палаток, зависнув над водой в двух шагах от речного берега.
Это было то, на что как-то уже особо и не рассчитывал Константин. Таинственная машина времени нетерпеливо ожидала своего пассажира, чтобы бережно отвезти его к знакомому причалу двадцатого века. Там, в тамбуре пассажирского поезда, все выглядело несколько иначе, а может, Константин просто не успел ничего толком рассмотреть, но сейчас он твердо знал — это оно.
Сказать, что сам пассажир обрадовался — все равно что ничего не сказать. Легкость, почти невесомость, которая наполнила его тело безумным восторгом, понесла Костю, как на крыльях, навстречу долгожданному посланцу неведомых, но могущественных сил. В тот миг ему казалось, что при желании он вообще может, подобно птице, слететь с кручи на долгожданную встречу с тем, на что уже особо и не надеялся. Однако из легкого опасения все испортить в самый последний момент прыгать с обрыва не стал, а сбежал вниз по тропинке, ведущей как раз к тому самому месту, где вращался белоснежно-пушистый ком.
Почти добежав до берега, он вдруг внезапно притормозил.
— А как же все остальные? Их ведь тоже надо забрать? — обратился он растерянно к веретену, которое продолжало все так же молча, не спеша вращаться, игнорируя вопрошающего.
— Нет, так не пойдет. Ты погоди малость, а я мигом, — попросил Константин и рванулся вверх по косогору, ежесекундно оглядываясь назад — не исчезла ли долгожданная карета из будущего.
И вновь, едва взобравшись наверх, он резко сбавил скорость. Новая неожиданная мысль пришла ему в голову, причем была она настолько неприятна, что Костя даже зажмурился, представив дальнейший ход всех событий. Итак, сейчас он уйдет, вернется в XX век. Испытание закончилось, эксперимент завершился. Сдал ли Костя экзамен тому неведомому и равнодушному, что неотступно наблюдало за всем его поведением здесь, — неизвестно, но это не институт и повторной сдачи не будет. Ладно, пусть так. Он сделал все, что мог, и остальное от него не зависит. Но это там, спустя почти 800 лет, в далеком далеке, а здесь?
Ведь что получается? Сейчас он уйдет вместе со своими товарищами, вернется назад, а кто останется здесь? А останется — он это твердо понимал — бабник, алкоголик и психопат, у которого все мысли нацелены на девочек, пьянки и гулянки. И что он здесь начнет вытворять, после того как Костя преподнес ему в единоличное правление почти все Рязанское княжество?