— Ты… — Я покачала головой, пытаясь понять. — Они сбежали?
— Нет, — сказал он. — Год спустя его дочь нашли полумертвой в спальне какого-то шестидесятилетнего миллионера. Он купил ее. А остальные… — То, как остекленели его глаза, говорило само за себя.
Мертвы.
Я удивленно уставилась на него.
— Как ты это сделал?
Он знал, что мой вопрос был озвучен не в буквальном смысле.
— Когда ты растешь ни с чем, и тебе не гарантирован следующий прием пищи, это… закаляет тебя. Тебе нужно стать таким же жестким, как та жизнь, в которой выживал. В детстве я начал заниматься торговлей наркотиками, просто пытаясь свести концы с концами. И когда стал старше, мне захотелось большего. Большего, чем ветхий трейлер, в котором я жил, большего, чем постоянный запах плесени на моей одежде. Я хотел большего, чем дешевое, размытое существование. Так постепенно начал расспрашивать окружающих о более серьезной работе, и, в конце концов, меня приняли.
— Оно того стоило? — спросила я.
— Никогда, — резко ответил он. — Я делал это в течение десяти лет, но деньги ничего не значат, когда ты не можешь попробовать еду, которую можешь себе позволить купить, или увидеть красивую новую квартиру, которую смог снять. Я либо работал, либо тратил оставшиеся деньги, которые зарабатывал, на выпивку и наркотики. Все, что угодно, лишь бы избежать того, к чему я приговорил сотни девушек.
Слово «сотни» обвилось вокруг моего сердца, как петля, и мне захотелось протянуть руку и выколоть Мурри глаза, но когда я посмотрела, по-настоящему посмотрела на него, увидела в них слезы, увидела, как дрожит его волевой подбородок, и расслабила руки.
— Однажды ночью я возвращался к себе домой, чертовски пьяный и взвинченный после того, как оказался на дне, и меня встретил Томас. — В его голосе слышалась улыбка. — Сидел на ступеньках моей квартиры с пистолетом в руке и без всякого выражения на лице.
— Он стрелял в тебя?
— Нет, — ответил он. — Но мне было насрать, сделав он это. Честно говоря, облегчение — было единственным, что я почувствовал под оцепенением. Я добровольно пошел к нему, что, думаю, шокировало его больше, чем любого другого клиента, который у него был, хотя он никогда этого не показывал.
— Но теперь ты его знаешь. — Я остановилась у высокого прямоугольного окна, выходившего на еще одну стену, на этот раз украшенную сорняками высотой по плечо.
Мурри ответил согласием, останавливаясь рядом со мной и тяжело прислоняясь к стене.
— Так или иначе, я очнулся в его кресле, благодаря полумертвой девушке, запомнившей мою внешность, и тому, что мой коллега в то время произнес мое имя, и вскоре все началось, — он ухмыльнулся, пока я ждала продолжения. — Нет необходимости в этих подробностях. — Видимая дрожь охватила его, когда он оторвался от стены.
— Подожди, — сказала я, прежде чем он успел уйти. — Значит, сенатор хотел твоей смерти?
Он кивнул.
— Но сначала он хотел получить ответы. Местонахождение моих коллег, моего работодателя, все, что я знал.
— И совершенно очевидно, что Томас тебя не убил.
— Верно, — сказал он, приподняв губы в улыбке, затем вздохнул. — Я мгновенно отвечал на все, что он спрашивал, и, думаю, тот факт, что я не умолял сохранить мне жизнь, а вместо этого просил покончить со мной, заставило его остановиться.
— А потом он предложил тебе работу.
— Или это, или смерть, — сказал Мурри, оставляя меня разбираться в туманных деталях. — Что, в любом случае, ожидало меня, если бы Томас освободил меня.
— Но разве у тебя нет семьи? В Мексике? Где угодно?
Мурри сунул руки в карманы костюма и пошел назад.
— Для меня она не важна. Они считают, что я мертв, и никогда не помогали мне выжить, пока я рос. Так что, — он пожал плечами, — кровные узы не так уж много значат для меня.
Размышляя об этом, я прислонилась спиной к окну, уставившись в пол.
— О, и, Джемайма? — Я посмотрела на него, когда Мурри быстро перевел взгляд за мою спину, а затем тихо сказал: — Я всегда думал, что он асексуал, так что прими это во внимание, прежде чем, в конце концов, убежишь отсюда.
Это вызвало у меня приступ смеха, но затем я нахмурилась.
— Подожди, серьезно?
— Мы здесь не лжем.
— Ха, — сказала я вслух, мое сердце застряло где-то в горле. — Эй, Мурри?
Он выглянул из-за угла в конце длинного коридора.
— Хм?
— Мне жаль… насчет твоей тарелки.
От его глубокого смеха у меня перехватило дыхание, когда он оставил меня наедине со всем, что сказала.
Давая информации осесть в моей голове, я размышляла о том, какая жизнь, должно быть, была у Мурри раньше. Какого́ ему было приговорить свою душу и многих женщин к пожизненному аду.
В кабинете периферийным зрением я зацепилась за старый проигрыватель. Подойдя к нему, заметила полку с пластинками и после недолгой паузы начала их перебирать.
— Бу-у-у!
Подпрыгнув, я прыснула со смеху, когда обернулась и увидела Лу с влажными волосами и теплой улыбкой.
— Ты напугала меня, малышка Лу.
Ее улыбка стала шире, пока она босыми ногами топала по полу.
— Ты плавала?
Лу-Лу кивнула.
— Папа учит меня дважды в неделю, но на сегодня я закончила. Мне нужно было принять душ, а потом я целую вечность пыталась найти тебя.
Я ухмыльнулась ее словам.
— Что ж, ты нашла меня.
Она бочком подошла ко мне, изучая записи.
— Папа говорит, что они принадлежали бабушке и дедушке.
— Тебе что, запрещено к ним прикасаться?
Она посмотрела на проигрыватель, который, казалось, был в идеальном состоянии, и на нем не было ни пылинки, затем промурлыкала:
— Я — нет, но, — она улыбнулась мне, — он сказал, что тебе тоже нельзя?
— Нет. — Обычно я подчинялась требованиям родителей, но не в этот раз. — Он не запрещал. Как насчет того, чтобы ты закрыла глаза и указала пальчиком на пластинки, и куда он коснется, то мы и мы включим.
Лу подпрыгнула на пятках, прикусив губу, и вслепую ударила рукой по воздуху. Мы рассмеялись, когда я приблизила ее руку, и она вытащила первую пластинку, к которой прикоснулся ее палец. Мое сердце упало и воспарило одновременно, когда я увидела, что это был альбом Fleetwood Mac’s «Rumors».
Воспоминание о моей маме, покачивающей бедрами и нежным голосом напевающей под тот же альбом, когда она убирала в доме или ухаживала за садом, пронизано острыми, как бритва, когтями.
Я вытащила пластинку, пока Лу открывала пластиковый корпус на проигрывателе.
Желая посмотреть, будет ли он работать, и потому что я хотела выбросить из головы множество душераздирающих воспоминаний, пусть даже ненадолго, я осторожно поставила пластинку, а затем установила стрелку на трек номер четыре.
Комнату наполнил скрежещущий звук, и я немного подрегулировала тонарм (прим. пер.: Тонарм — это деталь проигрывателя, которая удерживает головку звукоснимателя в нужном положении относительно пластинки. От длины и конструкции тонарма во многом зависит точность считывания музыки.), пока не зазвучала композиция «Don't Stop».
— О-о-о, — пропела Лу, хлопая в ладоши. — Мне это нравится!
На глаза навернулись слезы, и, чтобы сдержать их, я взяла Лу за руки.
— Пойдем.
Посреди комнаты, окруженный призраками ушедших предков и преследуемый их историями, я танцевала вместе с Лу и искренне улыбалась.
Ее смех был почти таким же громким, как песня, и даже более волшебным. Он обладал способностью осушать слезы и прогонять призраков. Ее маленькая душа была подарком темному, загадочному мужчине и всем остальным, кому посчастливилось ее знать.
И не имело значения, что я танцевала, как на детской дискотеке. На какую-то мимолетную минуту ничто не имело значения, кроме существования.
— Папа! — Лу отпустила мои руки, и я замерла, увидев Томаса в дверном проеме, его волосы и белая рубашка были влажными, как будто он поспешно натягивал их.
Я сглотнула, ожидая увидеть гнев из-за того, что прикоснулась к его вещам, что наполнила его дом ужасов смехом и музыкой, но потом сглотнула по другой причине. Он улыбался, прикусив зубами нижнюю губу, пытаясь сдержать свои эмоции.
— Давай танцевать, давай танцевать!
Все еще глядя на меня, он позволил Лу увлечь себя в комнату, и секунду спустя я почувствовала его руку в своей. Улыбнувшись, я наклонила голову, и мы снова начали танцевать. Томас был таким же бестолковым, как и мы с Лу, что усугублялось его скованными движениями. Но для Лу-Лу он старался, и для моего сердца это было опасно.
Потому что, подобно позднему восходу солнца, стало ясно, что, если Томас Верроне кого-то любит, то нет ничего такого, чего бы он для него ни сделал.
Одна песня закончилась и началась другая, и я почувствовала, как рука Лу выскользнула из моей, но была слишком увлечена другой рукой, которая заменила ее, и медленной мелодией «Songbird», что даже не оглянулась посмотреть, куда она ушла.
— Голубка, — Томас притянул меня к себе и прошептал, касаясь губами моей щеки, — что мне с тобой делать?
Я была смущающе близка к тому, чтобы сказать что-то, чего не должна была говорить, поэтому закрыла глаза.
— Ты фантастический танцор, Монстр.
Он усмехнулся:
— Я прекрасно понимаю, что это ложь, Голубка.
— Прекрасно, целая компания шести- и семилетних детей танцует лучше тебя.
Он откинул голову назад, и громкий смех разнесся по комнате, заглушая музыку.
Пораженная этим зрелищем, я несколько раз моргнула, когда он наклонился ко мне и прижался своим лбом к моему.
— А как насчет сейчас? — спросил он, когда нежно обнял меня за талию. И одной рукой провел немного вверх по спине, покачивая нас из стороны в сторону.
— Сносно, — признала я неузнаваемо мягким голосом.
После моего ответа Томас перевел взгляд на мои губы. Его запах был таким до боли знакомым, к чему я, казалось, давно привыкла, но, как бы ни старалась игнорировать его, Томас все равно заставлял мой желудок сжиматься, а рот наполняться слюной.