Евфимия повела речь о том, как ей несладко живется в мужнином доме, что она полна горькими разочарованиями после близкого общения с Даниилом Ярославичем и его сыном Владимиром.
— Мой свекр падок на вино и юных девушек, которых он умыкает с помощью своих гридней, таких же бессовестных, как и он, — молвила отцу Евфимия с негодованием в голосе. — За эти неприглядные дела горожане Пронска и смерды из окрестных сел ненавидят Даниила Ярославича. Пронские священники открыто порицают Даниила Ярославича, называя его греховодником. Святые отцы собираются жаловаться на моего свекра рязанскому епископу. Батюшка, и такому негодяю ты помог занять княжеский стол в Пронске! — Евфимия заглянула отцу в глаза с открытым осуждением. — Даниил Ярославич пытался даже надругаться над своей племянницей Ольгой! Это ли не вопиющая безнравственность!
— Но я же вырвал Ольгу из рук Даниила Ярославича, вняв твоей просьбе, моя милая, — проговорил Олег, стараясь не встречаться взглядом с негодующей Евфимией. — Ольга теперь живет в Рязани, в моем тереме в полном достатке. Со временем я подыщу ей достойного жениха княжеских кровей.
— Об Ольге мы с тобой позаботились, тятечка, — продолжила Евфимия, — а кто позаботится о тех несчастных девушках, кои томятся невольницами в тереме моего свекра и вынуждены ублажать его похоть. Эти девушки из небогатых семей, и заступиться за них некому. Мне стыдно и противно делить ложе с Владимиром, поскольку он столь же развращен, как и его отец. Владимир истязает и принуждает к совокуплению с ним теремных челядинок, когда напивается до скотского состояния. Он тащит в постель даже десятилетних девочек, упиваясь их беспомощностью и своей властью над ними. Хуже всего то, что Владимир зачастую насилует служанок прямо в супружеской постели, это происходит и ночью и при свете дня. — Евфимия помолчала, издав тяжелый вздох, затем продолжила глухим отрешенным голосом: — Покуда я пребываю в Рязани, Владимир наверняка не теряет времени даром, приводя наложниц в нашу опочивальню. Ну, как мне рожать детей от такого человека?
— А ты уже беременна от Владимира, дочка? — спросил Олег с невольным беспокойством в голосе.
— К несчастью, да, — скорбным голосом ответила Евфимия, отойдя к окну и повернувшись к отцу спиной.
Подойдя к дочери сзади, Олег мягко обнял ее, прижавшись губами к ее темно-каштановым волосам, заплетенным в косу. Он предчувствовал, что безоблачного счастья в супружестве с Владимиром Даниловичем у Евфимии скорее всего не будет. Однако ему и в дурном сне не могло привидеться, что порочность Владимира окажется до такой степени вызывающей. Олегу хотелось сказать дочери, что пути назад уже нет, что ей надо как-то уживаться с Владимиром, поскольку он и его отец нужны ему как союзники против московского князя. Покойный Владимир Ярославич, без сомнения, был более порядочным и благородным человеком в отличие от своего брата Даниила Ярославича. Но беда была в том, что Владимир Ярославич был враждебен Олегу, опираясь на союз с Москвой. По этой причине Олег разбил Владимира Ярославича в бою и заключил его в темницу, где тот и умер. Олег посадил Даниила Ярославича князем в Пронске, в душе питая неприязнь к нему, так как иного выбора у него не было. В политике зачастую приходится враждовать с порядочными людьми и вступать в союз с негодяями всех мастей, преследуя свою выгоду в межкняжеских распрях.
Все это Олег хотел сказать Евфимии, привыкнув говорить с ней откровенно обо всем и надеясь, что она поймет его. Но на этот раз Олег не мог быть до конца откровенным с Евфимией, ибо получалось, что он сознательно пожертвовал ею ради своих политических целей. У Олега просто не поворачивался язык заговорить с дочерью о том, что ради возвышения Рязани над Москвой он стал неразборчив в средствах.
С этого дня между Олегом и его старшей дочерью пролегла пока еще тонкая трещина отчуждения и непонимания. Олег пообещал Евфимии воздействовать на Даниила Ярославича и его сына Владимира через рязанского епископа Софрония, который на днях собирался наведаться в Пронск, чтобы освятить построенную там новую церковь.
Однако обсуждать с Евфимией смещение ее свекра с пронского стола Олег наотрез отказался. Евфимия предложила отцу посадить князем в Пронске Василия Александровича, родного дядю Даниила Ярославича, сидевшего князем в Ижеславле. Этот город тоже стоял на реке Проне верстах в десяти от Пронска. Василий Александрович казался Евфимии человеком более достойного нрава. Олег невольно проговорился, что если передать Пронский удел Василию Александровичу, то в будущем Пронск закрепится за его потомками. Олег же надеется, что со временем князем в Пронске станет его внук, рожденный Евфимией.
— Так вот с каким умыслом ты отдал меня в жены Владимиру Даниловичу, тятечка, — с обидой в голосе произнесла Евфимия. — Для тебя важнее привязать Пронск к Рязани, поэтому мне волей-неволей придется рожать сыновей от постылого Владимира Даниловича и терпеть его пьяные выходки. В делах государственных с женскими судьбами считаться не принято!
Не желая показывать отцу слезы, набежавшие ей на глаза, Евфимия стремительно выбежала из светлицы, хлопнув дверью.
В начале декабря, когда установился санный путь, к Рязани потянулись обозы с дубовыми и сосновыми бревнами с ближних и дальних лесных вырубок. Сотни смердов стучали топорами на просеках в лесной чаще, подрубая самые высокие и мощные деревья, из которых за зиму предстояло возвести новые прочные стены и башни Рязани взамен старых и обветшавших. Следить за подвозом бревен Олегом был поставлен боярин Громобой. За разбором старой городской стены должен был наблюдать боярин Брусило.
В эту же пору в Рязань прибыл, наконец-то, из Сарая княжеский гридень Тихомил. Уезжая в конце лета из Сарая, Олег повелел Тихомилу задержаться в столице Золотой Орды, чтобы выполнить кое-какие его поручения. Тихомил приехал не один в Рязань, а с литовцем Пентегом, выкупленным из татарской неволи на деньги рязанского князя.
— Владыка Иоанн не одного Пентега вызволил из рабства татарского, но еще четверых мужей иже с ним, — отчитывался Тихомил перед Олегом, — но, к сожалению, тех молодцев нехристи побили стрелами, когда мы уносили ноги из Сарая. Заваруха в орде продолжается, княже. И конца этой кровавой резне не видно!
Со слов Тихомила выходило, что ставленник Мамая хан Абдуллах просидел на троне в Сарае после поражения Урус-хана чуть больше трех месяцев. Когда Мамай ушел в поход на Русь, то в Сарай ворвался Хаджи-Черкес со своим буйным воинством из ногайцев и кипчаков. Абдуллах был убит. Вся его свита разбежалась. Хаджи-Черкес занял ханский трон. Вернувшийся на берега Волги Мамай разбил Хаджи-Черкеса и снова захватил Сарай, посадив там ханом некоего Мухаммеда-Булака.
— Но и Мухаммед-Булак недолго правил в Сарае, — молвил Тихомил. — Едва Мамай откочевал со своей ордой к низовьям Дона на зимние пастбища, как какой-то Араб-Шах с отрядом головорезов изгнал Мухаммеда-Булака из Сарая. По слухам, этот Араб-Шах пришел на Волгу из Синей Орды. Мамай ринулся было со своей конницей на Араб-Шаха, но получил достойный отпор и ушел обратно к Дону. Теперь в Сарае сидит Араб-Шах и величает себя золотоордынским ханом.
— А где же Урус-хан? — поинтересовался Олег. — Есть ли о нем известия?
— Урус-хан ушел в Синюю Орду, — ответил Тихомил, — больше о нем ничего не известно. Поговаривают, что Араб-Шах доводится дальним родственником Урус-хану. Не удалось Араб-Шаху взять власть в Синей Орде, так он в Золотую Орду нагрянул, где ныне токмо ленивый за ханский трон не бьется.
«Ездил я на поклон к Урус-хану, его разбил Мамай, — мрачно размышлял Олег. — Сделал я ставку на Мамая, а его одолел Араб-Шах. Чехарда, да и только! Нет, не будет мне проку от союза с ордой против Москвы. Нету в орде сильного правителя и, похоже, уже не будет! Закатилось ордынское солнце!»
Глава десятаяЗнамение небесное
В эту весну погода установилась жаркая и душная, какая приходится обычно на середину лета. В мае свинцовый небесный свод озарялся ослепительными зигзагами молний, голубые дали содрогались от оглушительных грозовых раскатов; грозы прокатывались без дождей. Порой налетал порывистый южный ветер, поднимая пыль и сухие травинки высоким крутящимся столбом.
Старики судачили между собой: «Не к добру все это. Не иначе, мор опять случится иль война будет!»
В лиственных лесах над Трубежом еще не откуковали свое кукушки, когда в Рязани объявилась вдруг княгиня Евфросинья, вернувшаяся из Литвы.
Олег встретил жену с двойственным чувством радости и некой потаенной досады, поскольку знал, что с приездом капризно-надменной Евфросиньи его спокойному житью-бытью пришел конец. Даже челядинцы в княжеском тереме при виде Евфросиньи как-то сникли и притихли, помня ее несдержанный нрав и суровые наказания за малейшие провинности.
Целуя Олега, Евфросинья крепко и трепетно прижалась к нему, пробудив жаркое волнение в его сердце. Олег, привыкший к холодности Евфросиньи, внутренне подивился случившейся в ней перемене. Выглядела Евфросинья изумительно: ее прекрасные светло-карие глаза искрились на солнце, ровные зубы сверкали, как жемчуг, меж алых улыбающихся губ, белое лицо с розовым румянцем светилось счастьем. Подбежавших к ней сыновей Евфросинья обняла всех троих разом, прижав к себе. При этом в очах ее заблестели слезы.
Глядя на статную фигуру Евфросиньи в длинном сиреневом платье с узкими рукавами и широким подолом, со шнурованным глубоким вырезом на груди, с блестящим пояском на тонкой талии, Олег залюбовался ею. Двадцативосьмилетняя Евфросинья по-прежнему выглядела моложе своих лет.
Заметно подросла и малышка Анастасия за те десять месяцев, что она провела вместе с матерью вдали от родного дома. Четырехлетняя Анастасия научилась неплохо разговаривать по-литовски. «Ну вот, была одна литовка у меня в тереме, теперь будет две», — подумал Олег, пряча усмешку в усах.
После пышного застолья и радостных разговоров в узком семейном кругу