— Ох, Ромушка, светлая головушка! — просыпаясь, стонал Олег. — Почто же ты покинул меня до срока?
Никто из бояр и дружинников не знал, как успокоить и чем утешить своего князя.
Холодные октябрьские дожди поливали землю. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь плотную завесу из нахмуренных туч.
По всей Рязани стучали топоры, гулко гремели раскатывающиеся бревна, зычно перекликались зодчие и плотники, торопливо возводя дома на месте недавнего пожарища. Ветер далеко разносил по округе запах древесной стружки и сосновой смолы. Строителям помогали все, кто мог, стар и млад. Люди понимали, нужно управиться до первого снега, до зимних холодов, которые были уже не за горами.
Как-то поутру боярин Собирад сообщил Олегу Ивановичу о приезде к нему в гости серпуховского князя Владимира Андреевича.
— Не как посол от князя московского прибыл я сюда, но как родственник твой, желая разделить твою печаль, — сказал Владимир Андреевич, обняв похудевшего и осунувшегося Олега Ивановича с обрезанными в знак траура волосами. — Скорблю вместе с тобой, брат, по старшему сыну твоему. Горе сие вдвойне тяжелее, ибо случилось оно в дни татарской напасти, обратившей Рязань в руины. Я привез тебе деньги, брат, на восстановление храмов и града твоего.
— Благодарю, брат! — растроганно промолвил Олег Иванович. — Раздели со мной трапезу. Я ведь из-за стола к тебе вышел. Давай помянем с тобой усопшего Романа за чашей хмельного меда.
Придя в трапезную, Владимир Андреевич не увидел за столом супругу рязанского князя, поэтому сразу же осведомился о ее здоровье.
— Все ли ладно у Евфросиньи Ольгердовны? — проговорил гость, садясь за стол с яствами. — Не одолевают ли ее немочи телесные? Ведь ей переносить смерть своего первенца вдвойне мучительнее.
— Полагаю, Евфросинья еще не ведает о том, что старший ее сын ушел из мира живых, — с мрачным лицом заметил Олег Иванович, присаживаясь к столу напротив гостя. — Супруга моя до сих пор пребывает в Литве, гостит у брата Ягайлы.
Владимир Андреевич слегка покивал головой и вновь спросил, бросив любопытный взгляд на богато одетого Кашафеддина, также сидящего за столом:
— А это кто? Уж не посол ли ордынский?
Благодаря роскошному восточному одеянию Кашафеддин смотрелся как знатный ордынский эмир или ханский баскак.
— Этого имовитого хорезмийца я вызволил из татарской неволи при взятии Наровчата, — ответил Олег Иванович. — Его зовут Кашаем. Он согласился служить мне, хотя по-русски покуда не разумеет. Ну, это дело поправимое! Ведь и я когда-то не знал ни слова ни по-татарски, ни по-персидски. Ныне же я свободно изъясняюсь на сих восточных языках.
Повернувшись к Кашафеддину, Олег Иванович заговорил с ним по-персидски, пояснив, кем доводится ему прибывший в гости серпуховской князь и о чем меж ними идет разговор.
Кашафеддин с улыбкой поприветствовал Владимира Андреевича на ломаном русском, прижав ладонь к груди. Хорезмийцу сразу приглянулся молодой серпуховской князь, которому не было еще и двадцати пяти лет. Плечистый и статный, с приятным открытым лицом, Владимир Андреевич производил впечатление человека не скрытного и не замкнутого в себе. Расспрашивая Кашафеддина об его отчем крае, он заметил, что в Москву каждое лето приезжают купцы из Хорезма. При этом он хвалил хорезмийские ткани, чеканные сосуды, седла и другие товары.
— Кашай вовсе не торговец, — сказал Олег Иванович своему гостю. — Он — слагатель стихов. Причем, большой искусник в этом деле.
Темно-русые брови Владимира Андреевича удивленно приподнялись.
— Чем же занимался сей стихотворец во дворце Арапши? — поинтересовался он.
— Своим прямым делом — описывал в хронике походы злодея Арапши, — ответил Олег Иванович. — Теперь, когда Арапшу постигла смерть от руки рязанского витязя, Кашай будет вести летопись моих свершений и ратных дел.
— Предлагаю выпить за твою победу над Арапшой, свояк. — Владимир Андреевич поднял свою чашу с хмельным медом. — Слух об этом докатился и до Москвы. Мой двоюродный брат Дмитрий восхищен твоей доблестью и шлет тебе поклон.
Встав из-за стола, Владимир Андреевич слегка поклонился рязанскому князю.
«Стало быть, не по своей воле, но по тайному поручению Дмитрия приехал ты ко мне в гости, своячок, — усмехнулся про себя Олег Иванович, беря со стола тяжелый серебряный кубок с хмельным питьем. — Захотелось Дмитрию вызнать, как это мне удалось одним махом покончить с Арапшой, чего не смогли сделать суздальско-нижегородские полки на реке Пьяне. Небось встревожил Дмитрия этот мой ратный успех. Он ведь мнит Рязань слабой и бессильной!»
В застольной беседе с Владимиром Андреевичем Олег Иванович выяснил, что не только слух о его победе над Арапшой привел того в Рязань. Главная причина его визита заключалась в другом. Оказалось, что бесследно пропавший во время сечи с татарами на реке Цне Даниил Ярославич пребывает в Серпухове. Владимир Андреевич приехал в Рязань, чтобы уговорить Олега Ивановича не смещать Даниила Ярославича с пронского стола. Мол, это не столько его просьба, сколько предостережение со стороны московского князя, который взял Даниила Ярославича под свое покровительство.
— С каких это пор Дмитрий стал совать свой нос в наши рязанские заботы? — нахмурился Олег Иванович. — Ведь я не лезу в его московские дела!
— Не сердись, свояк, — как можно миролюбивее заговорил Владимир Андреевич. — У Дмитрия имеются виды на младшего Даниилова сына, ведь Дмитриева супруга недавно родила дочь. Вот Дмитрий и печется о своем будущем родственнике. Мне самому этот Данила-увалень не по сердцу! Однако сыновья-то у него уродились на загляденье!
— Что верно, то верно, — согласился Олег Иванович. — Почему бы Дмитрию не выделить удел Даниилу Ярославичу из своих владений, коль он так заботится о нем.
Владимир Андреевич пожал плечами, потом ответил:
— Пронск является родовым уделом Даниила Ярославича, ведь там княжили его отец и братья. Дмитрий не хочет ломать старинный родовой уклад, сложившийся в Рязанском княжестве.
— На подвластных Москве землях Дмитрий легко идет на слом древних родовых укладов, обрекая неугодных ему князей на изгойство, — заметил Олег Иванович, бросив на серпуховского князя пристальный взгляд. — Чего же он стремится соблюдать старинный обычай в случае с Даниилом Ярославичем? Это наводит на размышления, свояк.
И вновь Владимир Андреевич пожал широкими плечами, неловко опустив глаза. Было видно, что юлить и хитрить он не умеет, а отвечать напрямик не смеет, боясь тем самым навредить своему двоюродному брату.
Кашафеддин по глазам и по голосу Олега Ивановича почувствовал, что в его беседе с серпуховским князем промелькнуло некое отчуждение. Он пожелал узнать причину этого, заговорив по-персидски с Олегом Ивановичем.
Олег Иванович также по-персидски коротко обрисовал Кашафеддину ситуацию, в которой он оказался по вине Даниила Ярославича, нашедшего себе сильного покровителя в лице московского князя. Ссориться с Дмитрием из-за Даниила Ярославича в данное время было крайне невыгодно и опасно для Олега Ивановича. Однако идти на уступки московскому князю Олегу Ивановичу тоже не хотелось.
— Что ты посоветуешь мне, друже? — спросил Олег Иванович у хорезмийца.
Кашафеддин ответил Олегу Ивановичу стихами Омара Хайяма:
И с другом и с врагом ты должен быть хорош! Кто по натуре добр, в том злобы не найдешь. Обидишь друга — наживешь врага ты, Врага обнимешь — друга обретешь.
Выслушав Кашафеддина, Олег Иванович улыбнулся, мрачные морщины разгладились у него на лице.
Владимир Андреевич, ни слова не понимавший по-персидски, переводил беспокойный взгляд с Кашафеддина на Олега Ивановича и обратно. Он совсем не желал углубления вражды между Дмитрием и Олегом Ивановичем.
— Ладно, свояк, пусть Даниил Ярославич продолжает княжить в Пронске, — сказал Олег Иванович, подмигнув серпуховскому князю. — Я не стану чинить ему препятствий, ведь Даниил Ярославич и мне доводится родней. Передай ему, что он может смело возвращаться в Пронск. Я не держу зла на него.
— Это мудрый поступок, брат! — обрадовался Владимир Андреевич. — Ведь распри между русскими князьями токмо на руку ордынским ханам. Предлагаю выпить вина за мир и дружбу между Москвой и Рязанью!
Глава шестаяПослание Мамая
Олег Иванович развернул бумажный свиток с чувством смутного трепетного волнения. У него в руках было письмо Мамая, доставленное в Рязань боярином Брусило. Рязанские послы, уезжавшие в Орду в конце октября, вернулись домой лишь в феврале.
Письмо было написано кириллицей с соблюдением всех правил правописания, даже заглавные буквы слов в начале каждого абзаца были выведены красными чернилами.
— Почерк знакомый, — обронил Олег Иванович, бросив взгляд на боярина Брусило. — Не твой ли слуга Тришка писал сей текст?
— Трифон руку приложил, отпираться не стану, княже, — хмыкнул Брусило, мягким жестом пригладив свою русую бороду. — У Мамая, видишь ли, писаря под рукой не оказалось. Вот и пришлось мне повелеть Трифону, чтоб он записал это письмо под диктовку Мамая. Благо Трифон разумеет речь татарскую.
— Судя по письму, боярин, Мамай встретил вас милостиво, — промолвил Олег Иванович, быстро пробегая глазами ровные строчки, написанные темно-синими чернилами. — Ишь, как Мамай нахваливает меня! Чуть ли не до небес возносит!
— Чему удивляться, княже, — сказал Брусило, развалившись в кресле с подлокотниками. — Когда я преподнес Мамаю голову Арапши, завяленную над дымом костра, он от радости чуть в пляс не пустился. Арапша много зла причинил Мамаю, который с немалым трудом выбил его из Сарая. Мамай собирался по весне вести свои тумены к Наровчату, чтобы окончательно покончить с Арапшой. А тут оказалось, что рязанский князь прикончил Арапшу и разорил Наровчат, не дожидаясь весны. У Мамая словно гора с плеч свалилась!
В своем послании Мамай объявлял Олега Ивановича своим другом и союзником на вечные времена. Мамай освобождал Рязанское княжество от уплаты дани в Орду на два года. Извещая Олега Ивановича о том, что ордынцы в скором времени двинутся походом на Москву, Мамай тут же обещал, что рязанские земли не пострадают от татарских полчищ. А после разгрома Московского княжества Олегу Ивановичу достанутся все города и веси, некогда отнятые у рязанцев московлянами.