Накануне решающих боев в село Стадницу, где находился штаб корпуса, прибыл всероссийский староста — Михаил Иванович Калинин. Из Воронежа на фронт он отправился вместе с председателем ЦИК Украины Григорием Ивановичем Петровским. Ехали без охраны. В нескольких километрах от штаба корпуса их остановил конный разъезд 6-й дивизии. И гости, и те, кто их остановил, не были уверены друг в друге. Калинин думал: «Не белые ли это?», а бойцам гости показались буржуями, бежавшими из Воронежа к белым.
Когда командиру корпуса доложили о задержанных «буржуях», он приказал привести их. Буденный решил сам разобраться. Да и разобраться было нетрудно: гости предъявили мандаты, подписанные В. И. Ульяновым-Лениным.
Буденный извинился перед Калининым и Петровским за такой нелюбезный прием.
— Не стоит извиняться, Семен Михайлович, — возразил Калинин. — Ваших орлов не ругать, а благодарить надо. Не зная дороги, плохо ориентируясь в обстановке, мы бы легко и к белым могли угодить. Хорошо, что ваши ребята подвернулись. Скажите, не они ли в гости к Шкуро ходили, когда тот в Воронеже был?
— Нет, не эти, другие. С ними Дундич ходил.
— А где он, этот молодец? Только вчера у нас с Григорием Ивановичем разговор о нем был.
Начался разговор в помещении губернского комитета партии. Воронежские товарищи с большой теплотой отзывались о красной коннице, о ее мужественных бойцах и командирах. Когда кто-то из местных партийных работников рассказал об отважном сербе, зарубившем в одном бою две дюжины белоказаков, Григорий Иванович усомнился: «Быть не может!»
Секретарь губкома велел принести подшивку местной газеты «Коммуна». В ней, в номере за последние числа октября, вскоре после освобождения города была напечатана беседа с Буденным.
Представляя Дундича корреспонденту газеты, Семен Михайлович назвал его героем из героев. Тут же сообщалось, что Дундич в одном бою зарубил 24 белоказака *.
«Не крючковщина ли все это, — подумал Петровский. — Да и Кузьма Крючков** был куда „скромнее“: в начале мировой войны он в одном бою убил четырнадцать немцев. Корреспондент же „Коммуны“ пишет, что Дундич зарубил две дюжины. Тут что-то не то!»
— Спросим у Буденного, — сказал Калинин, когда Петровский высказал ему свои сомнения. — Не приписал ли корреспондент комкору и Дундичу то, чего они не говорили, не дала ли «Коммуна» осечку?
Нет, не дала. Буденный это подтвердил. Он только уточнил, что Дундич не всех зарубил: кого полоснул острой саблей, кого из маузера уложил. Об этом он расскажет и расскажут те, кто его в том бою прикрывал. Да вот он и сам — легок на помине. И командир корпуса познакомил гостей с Дундичем.
Людям, не видавшим Дундича, но слыхавшим о его метком сабельном ударе, он обычно представлялся человеком богатырского телосложения. Но перед Калининым и Петровским стоял обыкновенный человек. Он ничем не выделялся среди других конников: ни ростом, ни силой. Более того, Дундич был застенчив, немногословен, зато его боевые дела сами говорили за себя.
Дундич понравился гостям, и они весь день не отпускали его. Михаил Иванович усадил Олеко рядом с собой. Когда принесли самовар, Калинин вынул из кармана завернутый в бумагу кусочек сахару и при всех расколол его на восемь долек.
— Угощайтесь, товарищи, — сказал Калинин. — Чай вприкуску — тоже чай.
Все семь человек, сидевшие за столом, переглянулись: неужели в Москве для всероссийского старосты не нашлось сахара?
— Когда страна голодает, — сказал Калинин, как бы угадывая мысли присутствовавших, — привилегий никому не должно быть. Все в одинаковой мере: председатель ВЦИК и рядовой красноармеец — должны делить тяготы гражданской войны.
После обеда засветло гости уехали в Воронеж.
Их провожали Дундич с группой конников. Только выехали за околицу села, как закапризничал мотор. Машина остановилась в поле.
— Мне говорили, что вы из маузера со ста метров без промаха бьете, — сказал Дундичу Петровский. — Это верно?
— По крупной цели могу и с более дальней дистанции. По мелкой — со ста. Разрешите?
Дундич прицелился и с первого выстрела сбил появившуюся в небе ворону.
— А в воробья, что сидит вот на том столбе, вряд ли попадете, — подзадорил Дундича Петровский.
— Попаду.
— Докажите.
— Попаду при условии…
— Каковы же ваши условия? — спросил Калинин.
— За каждого убитого воробья полушубок.
— Ох и хитер! — воскликнул Калинин. — Он их сотню набьет, а нам расплачиваться! Интересно, зачем одному человеку столько полушубков?
— Я, Михаил Иванович, не за себя тревожусь, а за товарищей: они обносились, а зима, видите, какая? Не сиротская — лютая.
— Эх вы, добрейшей души человек, — похвалил Дундича Калинин. — Понимаю вас, но обещать ничего не могу. Фабрики стоят, топлива и сырья нет. Вот разобьем Деникина, тогда легче дышать будет. Все бойцам дадим, ничего для них не пожалеем.
Когда шофер завел мотор, Калинин протянул руку Дундичу.
— До свидания, товарищ Дундич. Я с вами не прощаюсь, мы еще встретимся. Скоро ваш корпус будет преобразован в Первую Конную армию.
— Об этом мы все мечтаем.
— В Конную непременно приеду. А если не смогу и война кончится, прошу ко мне в гости. Чаем напою не вприкуску, а внакладку…
— Спасибо, Михаил Иванович.
— К Ленину в гости сходим. Представляю себе, как будет рад Ильич, когда узнает о нашем друге сербе — отчаянно смелом человеке.
Калинин по-отцовски обнял Дундича, и машина тронулась.
Несколько минут Дундич не садился на коня. Он молча смотрел на удалявшийся автомобиль, и ему виделись заснеженная Москва, древние зубчатые стены Кремля, скромный кабинет Ленина, улыбка вождя *.
В Донбассе
Вскоре после отъезда гостей Буденный отдал приказ всем частям корпуса на рассвете 5 ноября развернуть наступление на Касторную.
Началось упорное кровопролитное сражение.
К этому важному железнодорожному узлу деникинцы стянули артиллерию, бронемашины, танки, бронепоезда. Вокруг Касторной были вырыты окопы, создана круговая оборона. На подступах к станции действовала белая кавалерия.
Но ничто не спасло деникинцев: 15 ноября Касторная была полностью очищена от белых. Основательно надломленный деникинский фронт затрещал по всем швам. Стремительным ударом конный корпус врезался в стык двух белых армий — Добровольческой и Донской.
— Дали мы Деникину в Касторной усиленную дозу касторки, и желудок у него совсем расстроился, — шутил Дундич, рассказывая о боях вернувшемуся из госпиталя Сороковому.
Разговор происходил уже далеко за Касторной, в селе Волоконовке. Здесь Дундич вновь отличился. На этот раз не классической рубкой, не меткой стрельбой, а своей находчивостью. Вырвавшись вперед, он заметил у обочины дороги щуплого офицера с погонами штабс-капитана.
— Ваше высокоблагородие! — крикнул Дундич, осаживая коня. — Если память мне не изменяет, вы из семнадцатого полка?
— Точно. Жду штабную машину. А вы из какого полка?
— Соседнего, — ответил Дундич. — Красные входят в село, торопитесь, иначе попадете к ним в лапы.
— Уж этого я бы не хотел.
— Пока не поздно, прыгайте ко мне в седло. Я доставлю вас в надежное место.
Штабс-капитан согласился.
— Всю жизнь буду вам благодарен, — сказал он, усаживаясь в седло.
— Благодарить будете потом. — И Дундич повернул коня в обратную сторону.
— К красным! — уже не говорил, а кричал штабс-капитан. Лицо его побелело. — Что вы делаете?!
— Не спрашивайте и не сопротивляйтесь. Я обещал и доставлю вас в надежное место.
«Надежным местом» оказался разведотдел штаба армии. Сдав пленника, Дундич, прихрамывая на левую ногу, вышел во двор.
Напротив дома, где помещался штаб, Дундич увидел Ворошилова. Он стоял, окруженный бойцами резервного эскадрона, и о чем-то с ними беседовал.
Олеко не встречал Ворошилова больше года. Он знал, что после Царицына Ворошилов работал на Украине, был Народным комиссаром внутренних дел Украинской Советской Республики. С преобразованием конного корпуса в Первую Конную Красную Армию Климент Ефремович был назначен членом Военного совета, и его приезда ждали со дня на день. Ждал и Дундич.
В последний раз в Царицыне он не решился подойти к Ворошилову. Ему казалось, что Ворошилов, как и Коля Руднев, крепко отчитает его за выступление в Совете иностранных рабочих и крестьян. А теперь, когда он многое пережил и многое понял, ему захотелось честно сказать об этом Ворошилову. Увидев Дундича, Климент Ефремович окликнул его.
— Товарищ Дундич! — Ворошилов протянул Олеко руку.
— Не забыли, Климент Ефремович?
— Такого молодца да забыть! У рабочего класса на доброе память хорошая. Старики луганцы помнят, как ты их в Придонье от драгун спас. Это уж из рода в род пойдет. Они расскажут детям, а дети — внукам о славном парне из Сербии. Ну как себя чувствуешь, как здоровье?
— Он у нас живучий, — ответил за Дундича Сороковой. — Недаром старые люди говорят: «Храброго огонь прокаляет, дождь промывает, ветер продувает, мороз прожигает, а он всегда такой же бывает». Так и с нашим Дундичем. За год с десяток коней под ним пало, сам шестнадцать ранений имеет…
К. Е. Ворошилов с группой командиров Первой Конармии. В центре О. Дундич.
— Не верьте ему, Климент Ефремович. Откуда Сашко взял эту цифру? Военные ран не считают. Сколько их — сам не знаю.
— Вижу, ты на левую прихрамываешь…
— Пуля в ней сидит, не выходит, проклятая. Врачи чуть было из кавалерии не списали. Хотели ногу отрезать — не поддался. Нога вздулась и в стремя не входит. Беда! Пришлось на тачанку пересесть. Я за пулеметом, а старый Дундич тройкой управляет.
— Родственник или однофамилец?
— И не то и не другое. Это мой ординарец. Настоящая фамилия его — Паршин. Лет на пятнадцать старше меня. Потому его и называют старым Дундичем.
— Он про молодого стишки сочинил, — вставил Сороковой.
— Интересно послушать.