Поэтому решение о том, чтобы исправить ситуацию с рублем, было принято российским правительством и Центробанком не без некоторого волнения. Первого января 1998 года российский рубль был деноминирован, что означало удаление последних трех нулей номиналов банкнот. Если раньше доллар стоил шесть тысяч рублей, то теперь стал стоить шесть. Это было чисто внешнее изменение, призванное стереть воспоминания о гиперинфляции и символизировать возврат к нормальной жизни. За несколько месяцев до этого были напечатаны миллиарды новых банкнот. Опасаясь еще одной паники, правительство и Центробанк потратили месяцы, готовя население с помощью рекламы и успокаивающих заверений. “Новые нули никогда больше не появятся на наших банкнотах”, — обещал Ельцин.
Ничего страшного не случилось. Деноминация прошла спокойно, без паники. Был преодолен еще один порог на пути к нормальной жизни, по крайней мере так казалось. Призраки прежней инфляции отступили. Чубайс гордо объявил, что Россия укротила рубль. “Мы имеем устойчивую валюту, у которой, кстати, тот же обменный курс, что и у французского франка”, — похвалялся он{514}. В феврале Чубайс сказал Ельцину, что хочет уйти из правительства; он уже долгое время отчаянно пытался сделать это. “Что с экономикой?” — спросил Ельцин Чубайса. По словам Чубайса, он заявил Ельцину, что уйдет из правительства без угрызений совести, потому что в течение года с экономикой не случится ничего плохого.
“В этом году экономика будет развиваться. Не произойдет никаких существенных событий, ни положительных, ни отрицательных”, — сказал Чубайс.
Он глубоко ошибался. Это была первая из многих ошибок, допущенных в тот беспокойный год Чубайсом, который не смог предвидеть, что Россия серьезно пострадает от перемен в мировой экономике. Он находился на том же плоту, что и магнаты, беспечно плывшие вниз по реке. России предстояло вскоре оказаться в когтях двух могучих драконов современной экономики, раздиравших страну на куски. Первым драконом был бурный рост внешнего долга. Вторым было непонимание того, что пришло время девальвировать рубль. Драконы подобрались к России ранней весной. Многие видели угрозу, но лишь очень немногие понимали, какой готовится удар и когда именно. Россия переживала “кризисы” настолько часто, что ее лидеры от них уже устали, они перестали реагировать на многочисленные предупреждения паникеров, а кроме того, правительство усугубило проблему тем, что слишком долго убеждало всех: никакой катастрофы не будет. Когда же она наступила, когда драконы напали, спасаться было слишком поздно.
Если бы в начале 1998 года можно было пролететь над Россией и описать ее экономику в терминах топографии, внизу открылись бы резко отличающиеся друг от друга миры. На территории, равной по площади Соединенным Штатам и Канаде, вместе взятым, российская экономика была разделена на несколько владений. Сельские районы оставались отсталыми и разобщенными. В провинциальных городах России царили хаос и неуверенность. Промышленность работала неэффективно; гигантские заводы в огромных количествах производили сталь и автомобили, но постоянно несли убытки. Рабочие, предприятия и правительство запутались в сетях бартера. Наличные деньги почти полностью исчезли из экономики. У крупных компаний доля бартера составляла 73 процента, и только 8 процентов налогов они платили наличными деньгами. Бартерные сделки крайне отрицательно сказывались на повседневной жизни, и это заставило двух американских ученых сделать вывод, что российская экономика становится “виртуальной”, а такие важные параметры, как цены, заработная плата и прибыль, не отражают действительного состояния дел{515}.
Наконец, пролетая над Москвой, можно было увидеть иной мир. До августа 1998 года город переживал бум. Москва была переполнена банками и биржами, магнатами и биржевыми маклерами, предметами роскоши и атрибутами власти. В Москве существовала собственная виртуальная экономика, наводненная легкими деньгами. В ней заправляли олигархи и их политические покровители. Их конфликты и прихоти находили отражение в московских средствах массовой информации, многими из которых они владели. Именно здесь, в бурно развивавшейся Москве, развернулся кризис 1998 года.
Проблемы начались с хронического беспорядка в российском правительстве. Государственный бюджет походил на черную дыру. Проще говоря, Россия изо дня в день тратила больше денег, чем имела. Лоббирование интересов сельского хозяйства, военно-промышленного комплекса, банков и огромных заводов советской эпохи приводило к выделению им огромных субсидий, при полной поддержке со стороны парламента, в котором доминировали коммунисты. В то же время ситуация со сбором налогов была катастрофической.
Уклонение от налогов стало распространенным явлением, потому что налоги были слишком велики, а уголовный кодекс не претерпел никаких изменений. Однако экономист Эл Брич указал на дополнительный фактор. Когда в экономике преобладали бартерные сделки и один завод обменивал произведенные им холодильники на снабжение электроэнергией в течение двух месяцев, а другой — металлические трубы на грузовик носков, было чрезвычайно трудно собрать налоги наличными деньгами. Брич подсчитал, что в 1997 году всего 60 процентов налоговых поступлений составляли наличные деньги и получить больше в условиях бартерной экономики было не легче, чем “выжать воду из камня”. В такой ситуации невозможно было собрать достаточно налогов, чтобы ликвидировать дефицит бюджета, сказал он; оставалось только еще больше сокращать расходы, но российские политики отказывались делать это. Кириенко пытался, но было уже слишком поздно{516}. Когда у правительства кончались деньги, оно просто прекращало выплачивать их населению. Россия жила не по средствам.
В тяжелые 1993 и 1994 годы дефицит покрывался просто за счет печатания большего количества новых денег, в результате нарастала гиперинфляция. Чубайс покончил с этим в 1995 году. Еще один способ покрыть дефицит состоял в получении кредитов Международного валютного фонда, пообещавшего предоставить кредит в размере ю миллиардов долларов сроком на три года, начиная с 1996 года и до переизбрания Ельцина{517}. В1993 году Россия нашла еще один способ финансирования дефицита без инфляции — она стала заимствовать деньги на рынках капитала. Внутри страны заимствование производилось с помощью высокодоходных государственных краткосрочных облигаций, известных как ГКО. ГКО стали символом безумия, творившегося во время бума на рынке акций и облигаций. Нарицательная стоимость обязательств была указана в рублях, а срок погашения составлял обычно три месяца или шесть месяцев. В мае 1993 года, когда их выпустили впервые, рынок был невелик. В конце 1994 года в обращении находились ГКО на сумму всего 3 миллиарда долларов. Но в конце 1996 года, года выборов, их общая стоимость увеличилась до 42,7 миллиарда долларов. В 1997 году, ставшем годом “молодых реформаторов”, невыплаченный долг по ГКО достиг 64,7 миллиарда долларов, а в середине 1998 года — 70 миллиардов долларов. В условиях повышения рисков в России, особенно накануне выборов 1996 года, доходность ГКО резко увеличилась, и это означало, что правительство должно было платить еще больше, чтобы занимать еще больше. Но высокая доходность имела свои преимущества: облигации были замечательным источником легких денег для российских банков и всех, кто мог приобрести их. ГКО отвлекали капитал, который должен был бы идти на производительные инвестиции. Виктор Хуако, работавший в компании “Орион Кэпитал Эдвайзорз Лтд.” в Москве, говорил мне, что российская компания, имевшая 200 миллионов долларов, очевидно, предпочла бы вложить их в ГКО, а не в новое оборудование. “Я могу вложить капитал в новое оборудование и через десять лет получить доход в размере 20 процентов годовых, — сказал он. — Или вложить капитал в ГКО и через полгода получить 100 процентов”. Выбор был в очередной раз в пользу легких денег.
Первоначально задуманные как средство получения государством заемных средств, ГКО превратились в ценные бумаги. Облигации приобрели новый смысл, стали частью нежизнеспособной схемы, построенной по принципу пирамиды, отчаянно нуждавшейся в новых инвесторах, чтобы расплатиться со старыми. Она мало чем отличалась от аферы с МММ. В 1994 году три четверти доходов от ГКО поступали в Министерство финансов и шли на покрытие дефицита, но к 1997 году 91 процент доходов использовался для погашения ранее выпущенных ГКО и только 9 процентов шли в бюджет{518}.
В 1996 году, после переизбрания Ельцина, для России открылись мировые рынки капитала. Как и Ходорковский, федеральное правительство России пристрастилось к западным займам. Для городов и областей соблазн также оказался непреодолимым{519}. Получив “зеленую улицу” от рейтинговых агентств “Стандард энд Пурз”, “Фитч инвесторз сервиз” и “Мудиз инвесторз сервис”, представители российского правительства вскоре начали разъезжать по свету, рекламируя еврооблигации, предназначенные для продажи иностранцам. Цена облигаций была указана в твердой валюте: долларах, немецких марках или итальянских лирах. Доходы от еврооблигаций поступали в российский бюджет, маскируя язвы и хаос дефицита в сфере внутренней экономики. В 1997 и 1998 годах Россия выпустила еврооблигации на общую сумму 14,9 миллиарда долларов{520}. Углубляющийся дефицит бюджета и займы с целью покрыть его, как внутренние, так и внешние, породили первого опасного дракона 1998 года — долг.
Потребовалось время, чтобы опасность стала очевидной. В 1997 году, в атмосфере лихорадочного энтузиазма, вызванного бумом на фондовом рынке, облигации ГКО пользовались большим спросом. Это были казначейские облигации, гарантируемые правительством, признак стабильности, неинфляционное средство получения средств на государственные расходы. Но вскоре в России поняли, что развивающийся рынок остается “горячим”, лишь пока сохраняется спрос. Иностранные инвесторы могли покинуть рынок почти сразу после своего появления на нем — и по причинам, совершенно не связанным с Россией.