В 1931 году Иосиф Сталин приказал взорвать великолепный храм. Потребовалось четыре месяца для того, чтобы содрать с него всю позолоту, медь и мрамор, а затем расшатать стены взрывами небольших зарядов динамита. Холодным утром 5 декабря серия взрывов разрушила храм, оставив на его месте гору дымящихся обломков. “Пугающая тишина царила на этом месте”, — вспоминал один из очевидцев{249}. Сталин хотел построить на этом месте еще более грандиозный Дворец Советов, небоскреб выше Эмпайр-стейт-билдинга, с гигантской статуей Ленина наверху. Конкурс на лучший проект нового небоскреба проводился в течение многих лет, но после смерти Сталина от затеи отказались. При Никите Хрущеве на этом месте был построен огромный открытый бассейн с подогревом воды. Храм официально вычеркнули из учебников истории, но не из памяти.
В 1989 году, когда Михаил Горбачев позволил более открыто говорить о прошлом, Михаил Мокроусов, пользуясь старой фотографией, полученной от друга, соорудил из гипса и картона небольшой макет храма.
Как и все, кто осмелился бросить вызов официальной идеологии, Мокроусов проявлял вначале осторожность и сдержанность. Плодовитый скульптор с изборожденным морщинами лбом, серыми глазами, длинными седыми волосами и густой бородой работал в Москве, в продуваемой сквозняками старой двухэтажной мастерской со скрипучими полами. Он работал над макетом храма, не привлекая внимания к своей работе. Ее даже приходилось прятать, потому что устав Союза художников по-прежнему запрещал своим членам создавать произведения религиозного характера. Храм, по крайней мере официально, оставался запретной темой, и Мокроусов не хотел осложнений с КГБ.
В 1989 году был объявлен конкурс на лучший проект мемориала, посвященного Великой Отечественной войне. Макеты демонстрировались в Манеже, выставочном зале, расположенном недалеко от Кремля, и Мокроусов в порыве неповиновения решил представить свой макет храма, чтобы “исправить ошибку”, совершенную Сталиным{250}. Это была одна из четырехсот работ, многие из них были украшены серпом и молотом, но именно макет Мокроусова привлек к себе наибольшее внимание. Его демонстрировали в течение двух недель, а потом неожиданно макет исчез. Мокроусов сказал, что его забрали сотрудники КГБ и спрятали в своих подвалах. Но было поздно. Проект Мокроусова пробудил интерес к идее восстановления храма. Появились посвященные этой теме публикации в газетах, возникло общественное движение, участники которого периодически собирались в мастерской Мокроусова. Они назвали себя “Общиной”. В течение нескольких лет активисты “Общины” собирали по всей стране пожертвования и подписи в поддержку восстановления храма. Их деятельность ограничивалась уличными мероприятиями; Русская православная церковь и правительство страны не обращали на них внимания{251}.5 декабря 1990 года, в годовщину разрушения храма, рядом был установлен памятный камень, а в марте следующего года — двухметровый гипсовый крест, изготовленный Мокроусовым. Люди собирались вокруг него и молились. Сначала среди них преобладали националисты и верующие, но позже, после августа 1991 года, к ним присоединились некоторые из российских демократов, считавшие, что восстановление храма вобьет кол в сердце коммунизма. В 1991 году, в связи с шестидесятилетием разрушения храма, Борис Ельцин заявил, что “этот беспрецедентный акт вандализма был совершен не иностранными захватчиками, а людьми, ослепленными ложными идеями и испытывавшими ненависть ко всему хорошему и святому”{252}.
6 июня 1992 года после неожиданной отставки Гавриила Попова Ельцин назначил мэром Москвы Лужкова. Лужков унаследовал город с растерянным и обеспокоенным населением, страдающим от нехватки товаров и неопределенности. Он понимал, что должен вселять надежду, но не был харизматической личностью. Он был прагматиком, руководителем и инженером, сформировавшимся в советскую эпоху, и не очень хорошо разбирался в политике. Он, конечно же, не имел представления о том, какая политика воодушевит население нового, возникающего на его глазах государства. По словам Василия Шахновского, который был в то время одним из главных помощников Попова, а затем Лужкова, Лужков занял этот пост неожиданно, не имея масштабного плана или стратегии. “Он оказался в очень сложной ситуации, потому что у него не было готовой, продуманной программы”, — вспоминал Шахновский. Шахновский рассказывал, что Лужков полагался на интуицию{253}.
“Сейчас самое важное пережить этот момент”, — сказал Лужков на первом заседании правительства Москвы после своего назначения, приступая к реализации масштабного и амбициозного плана городского строительства, который, как он надеялся, создаст новые рабочие места и уменьшит недовольство населения, вызванное безработицей и отчаянием.
“Община” все более энергично занималась сбором пожертвований на улицах. Ее члены стояли на станциях метро и расклеивали на фонарных столбах призывы оказать им поддержку. “Община” завоевала признание правительства, разрешившего ей зарегистрироваться в качестве официальной организации и открыть банковский счет. Активисты представили властям десятки тысяч подписей под обращением с просьбой восстановить храм. Для восстановления храма был даже специально основан небольшой банк. Но какие бы усилия ни прилагали представители общественности, они не были профессионалами, и шансы на то, что их мечта станет реальностью, оставались слабыми. Денег, собранных ими на улицах, было ничтожно мало. Жена Мокроусова, Валентина, ставшая казначеем “Общины”, начала сомневаться в успехе. Члены “Общины” спрашивали, почему ничего не происходит. “Денег было очень мало, но нам нужно было сделать что-то, по крайней мере начать”, — рассказывала она{254}.
Лужков обратил на них внимание. Его родители рассказывали ему о храме, он видел его на фотографиях, слышал истории о великих мастерах, создававших его{255}. По словам Мокроусова, Лужков лично подписал распоряжение о передаче “Общине” 6,7 гектара земли, на которых когда-то стоял храм, чтобы они могли построить маленькую часовню. В то время строительство часовни казалось скромным, но реальным делом. Затем Мокроусовы обнаружили, что на этой территории обосновался чеченец, торговавший подержанными машинами. Решившись на отчаянный шаг, Валентина пошла к торговцу и потребовала платы за использование земли. К ее изумлению, он тут же заплатил ей три с половиной миллиона рублей наличными, что равнялось нескольким тысячам долларов. На эти деньги “Община” построила забор и заказала разработку проекта, но их мечта по-прежнему оставалась труднодостижимой. Ельцин включил восстановление храма в список крупных проектов, которые должны быть осуществлены в России — когда-нибудь.
В 1994 году патриарх Русской православной церкви отвел Валентину в сторону. “Скоро у вас все будет хорошо, — сказал он ей. — Скоро начнется строительство храма”.
“А кто, если позволите спросить, будет заниматься этим?” — спросила она.
“Юрий Михайлович берет этот труд на себя. Он настроен серьезно. Лужков не Ельцин — если сказал, что сделает, значит, сделает”.
23 февраля 1994 года Совет по архитектуре города Москвы одобрил новый, дополненный план восстановления храма. Он был гораздо более честолюбивым, чем все, о чем мечтал Мокроусов: полное восстановление, а не макет или часовня.
Кампанию, начатую Мокроусовым среди простых людей, подхватила гораздо более влиятельная сила — Лужков. Мокроусову и его жене было немного обидно, что их усилия, многолетнюю работу по сбору подписей и пожертвований на улицах так быстро забыли. Они ушли из “Общины”, которую вскоре после этого упразднили официальным уведомлением патриарха, а землю, на которой предстояло построить храм, возвратили городу. Лужков взял на себя и финансовую сторону восстановления храма. В сентябре было объявлено о создании официального Московского городского фонда восстановления храма, а 7 января 1995 года был заложен символический первый камень. Лужков сказал, что хочет закончить строительство каркаса нового храма к празднованию 850-летия Москвы в 1997 году. Ельцин освободил пожертвования на строительство храма от налогообложения.
То, что произошло в следующем году, было удивительно для города, в котором в советские времена реализация честолюбивых строительных проектов часто затягивалась на долгие годы и где люди страдали от дефицита жилья, медицинских учреждений, школ и дорог. Лужков бросил в бой армию из 2500 строителей, работавших круглосуточно, подвозил горы бетона, который укладывали в соответствии с чертежами, только что снятыми с кульманов. Строителям несколько раз приходилось приостанавливать работу и ждать, когда проектировщики закончат чертежи. Зимой замерзание свежеуложенного бетона предотвращали с помощью системы электроподогрева. Лужков согласился на способ строительства, при котором вместо 40 миллионов кирпичей использовалось ю миллионов. Он лично контролировал ход строительства и по два-три раза в неделю приезжал на стройку.
Лес строительных кранов уже вырос на берегу Москвы-реки, но все еще оставалось немало сомневающихся. Не лучше ли восстановить сто церквей поменьше, которые тоже были разрушены коммунистами, или построить десять больниц? Не является ли храм символом возвращения в эпоху российского империализма? Зачем строить такое вызывающе огромное сооружение в то время, когда так много других проблем и острейших потребностей? Лужков не обращал внимания на эти жалобы. Он строил.
Внешне двухсотметровый храм практически не отличается от того, который был на этом месте раньше, но внутри помимо приделов находятся современные палаты патриархата с гаражами, лифтами, конференц-залами, системами видеонаблюдения, современной вентиляцией и кафетериями. Вместо бассейна, построенного на месте прежнего храма, поднялась гигантская облицованная серым гранитом стилобатная часть, протянувшаяся на целый квартал, в которой разместилась церковь Преображения Господня и музей истории храма. С южной стороны находится огромный зал заседаний Священного синода на 1200 мест, пять трапезных и кухня, позволяющие обслужить 1500 человек