– Вы всерьез рассчитываете, что я это подпишу? – почуяв близкую свободу, язвительно поинтересовалась я. – Консула, босс, консула…
Он лишь устало махнул рукой: «Вы можете идти…»
История имела совершенно неожиданное продолжение. Ни в какой суд я, естественно, не явилась и всю обратную дорогу из Атланты в Москву выслушивала соболезнования коллег относительно того, что американскую визу мне, скорее всего, не дадут больше никогда в жизни. А спустя пару месяцев в США полетел мой младший брат. В России у него был солидный по тем временам оружейный бизнес, он мотался на все без исключения профильные выставки, одна из которых и проходила в 1996-м в Атланте.
К тому же по образованию Михаил был военным переводчиком. Прекрасно владел английским в самых разнообразных его диалектах, был чертовски обаятелен и без труда находил общий язык со всеми заграничными партнерами. Один из этих партнеров и пригласил его на прием, который по случаю выставки был организован главным полицейским управлением города.
В процессе совместного выпивания и последующего братания с блюстителями порядка Мишка вслух вспомнил инцидент, «приключившийся в Атланте с его любимой сестрой». Шеф полиции изменился в лице:
– Господи, это был такой позор… Не представляете, сколько времени нам пришлось потом отдуваться за те Игры. Мои охламоны ухитрились точно так же приволочь в участок в наручниках жену канадского посла, посчитав, что она как-то не так переходила улицу… А вашей сестре передайте, умоляю, что если когда-нибудь она захочет еще раз приехать в Атланту, она будет персональным гостем всего нашего управления…
Вернувшись в Москву и изложив мне в красках всю эту историю, Михаил потянулся за сумкой и извлек из нее полицейскую фуражку с кокардой и нагрудный, величиной с ладонь, эмалевый номерной знак.
– А вот это меня просили передать тебе лично в руки. Считай, что это – скальп…
Глава 5. Перекур с легендой
Под раскидистым деревом у служебного входа в олимпийский бассейн стоял четырехкратный олимпийский чемпион Грег Луганис и курил. Захотелось зажмуриться и потрясти головой. Что с того, что двадцать лет назад мы выступали с ним на одних Играх в Монреале? Там Луганис был всего-навсего дебютантом – шестнадцатилетним дарованием американской команды, которому, несмотря на феноменальное выступление, так и не удалось победить. Но потом он дважды стал олимпийским чемпионом в Лос-Анджелесе, дважды – в Сеуле, несколько лет снимался в различных голливудских студиях, играл в бродвейском мюзикле, наконец признался в том, что со времен Сеула ВИЧ-инфицирован и написал книгу о своей жизни, которая разошлась по стране миллионным тиражом. То есть превратился в легенду. А легенды, согласитесь, не могут просто так стоять под деревом и курить.
И все-таки это был он.
Я подошла сзади и безразлично произнесла: «Мне говорили, что в Америке не курят».
Боже, сколько радости было в его глазах!
– К черту Америку! Ты давно здесь? Мы же не виделись тысячу лет.
– Ты комментируешь соревнования?
– Нет, только смотрю. Не так часто, кстати. Но каждый раз думаю о том, что это – очень большая часть моей жизни. Лучшая часть. – И задумавшись, вдруг добавил: – А Сюн Ни прыгает до сих пор…
У китайца Сюна Ни Луганис выиграл в Сеуле на десятиметровой вышке 1,14 балла. Многие посчитали тогда его победу несправедливой, но она была фактом. И сразу после тех Игр Луганис объявил, что заканчивает карьеру.
Думаю, в истории прыжков в воду не было более драматичной судьбы. Для начала эта судьба отняла у Луганиса совершенно реальную возможность стать шестикратным олимпийским чемпионом: Олимпийские игры 1980 года, на которые пришелся самый расцвет карьеры Луганиса, американские спортсмены были вынуждены пропустить из-за бойкота. В спорте не очень приветствуется сослагательное наклонение, но в том, что Луганис без труда выиграл бы в Москве оба вида прыжковой программы, не сомневался никто.
Самая первая серебряная медаль Монреаля так и осталась в коллекции американца единственной наградой не высшей пробы. Я же всегда помнила мальчишку, горько плачущего в закутке под вышками на бортике бассейна.
– Ты помнишь это, Грег?
– Еще бы. Это был один из самых тяжелых моментов в моей жизни. Дело в том, что вся моя подготовка к тем Играм была подчинена одной-единственной цели – выиграть у двукратного олимпийского чемпиона Клауса Дибиаси. Мой тренер Сэмми Ли сам дважды побеждал на Олимпиадах, он прекрасно знал, что это такое, и готовил меня к борьбе на самом высоком уровне. Более того, приехав в Монреаль, мы оба понимали, что у меня практически нет слабых мест. Когда в финале я завалил предпоследний прыжок – три с половиной оборота вперед, Сэмми так ругался, так кричал на меня… Пожалуй, я впервые видел своего тренера в таком состоянии. Да и сам был совершенно раздавлен случившимся. Чувствовал, что подвел всех сразу – тренера, страну, свою семью, друзей, людей, которые в меня верили… Казался сам себе абсолютно бессмысленным, бесполезным, не заслуживающим внимания и снисхождения существом. Ощущать все это в шестнадцать лет было настолько невыносимо, что я непрерывно думал о самоубийстве и одно время был очень близок к тому, чтобы эту идею реализовать.
– Именно по этой причине ты через год расстался с Сэмми?
– Официально причина была другой. Сэмми не мог посвящать тренерской работе все свое время, и я параллельно начал работать с Роном О’Брайаном. Какое-то время они занимались со мной совместно, а незадолго до чемпионата мира-1978 мы с Сэмми решили, что О’Брайан – как раз тот тренер, который мне нужен. И я сделал окончательный выбор в его пользу.
В то же самое время и я, и тренер чувствовали, что монреальская история не прошла бесследно. Что-то надломилось. И в нем, и во мне. Наверное, поэтому Сэмми и не препятствовал расставанию…
Немногие знали, что в конце 1979-го, узнав о том, что США намерены бойкотировать Игры в Москве, Луганис был готов даже на то, чтобы сменить гражданство. Приемный отец прыгуна был греком по национальности, и в семье всерьез обсуждали вариант выступления в Москве за сборную Греции. Беда была в том, что у Луганиса-старшего не оказалось греческого паспорта, а процедура восстановления документа заняла бы слишком много времени, чтобы успеть решить вопрос с гражданством сына.
На чемпионат мира-1982 в Гуаякиль Грег ехал фантастически мотивированным. Ведь туда должен был приехать Александр Портнов, который стал олимпийским чемпионом в Москве на трехметровом трамплине, и показать миру, «кто в доме хозяин», было для Луганиса делом чести. Портнова он опередил на том чемпионате на 121 балл. То есть вообще мог бы не выходить на заключительный прыжок: все равно остался бы первым.
После Олимпийских игр в Сеуле я много раз думала о том, что в спорте, несмотря на всю его непредсказуемость, все-таки существует некая высшая справедливость. Луганис ведь проиграл в Монреале не только из-за собственной ошибки, но и потому, что все без исключения судьи откровенно были на стороне Дибиаси: хотели, чтобы итальянец закончил карьеру с третьей золотой медалью. Так что четвертое олимпийское золото Грега в Сеуле вполне можно было считать компенсацией за ту, отчасти украденную, победу.
Когда я озвучила эту мысль, спортсмен улыбнулся:
– Возможно, ты права. Просто сам я об этом никогда не думал. За шесть месяцев до Игр у меня обнаружили ВИЧ, а по тем временам это однозначно считали приговором. В какой-то степени меня спасли прыжки в воду. Мой доктор, который одновременно был моим близким родственником, убедил меня продолжать тренировки. Сказал, что готов взять на себя всю медицинскую сторону моей подготовки, оставив мне и Рону О’Брайану лишь тренировочные заботы.
Это оказалось очень правильным решением. Каждые четыре часа, в том числе и среди ночи, мне требовалось принимать сильнодействующие лекарства. Разговаривать о своей болезни я ни с кем не мог, не думать о ней – тоже, поэтому с головой ушел в тренировки. Работал до полного изнеможения. Так, что размышлять о посторонних вещах просто не оставалось сил. Думаю, что моя физическая форма стала тем самым фактором, который помог благополучно справиться с лечением. Это было очень тяжелым испытанием в прямом смысле слова. Большинство людей с ВИЧ-инфекцией умирали в те годы как раз оттого, что организм не выдерживал столь агрессивного медикаментозного вмешательства.
Дополнительной мотивацией была мысль о том, что Игры в Сеуле станут для меня последней возможностью выразить признательность болельщикам, тренерам, своей семье. Я ведь был искренне уверен в том, что не доживу до тридцати.
– Знаешь, я часто думала о том, что твоя ужасная травма в Сеуле, когда в предварительных соревнованиях ты разбил голову, ударившись о трамплин, на самом деле сослужила неплохую службу. Вышибла, прости за каламбур, все лишние мысли из головы, и тебе стало некогда нервничать.
– Вот в этом ты совершенно права. В предварительной серии мне повезло в том, что в запасе оставалась одна попытка, и что врач успел наложить швы до того, как нужно было выходить на заключительный прыжок. Ну когда я все-таки пробился в финал, то прекрасно понимал, что каждая попытка может стать для меня последней. Вот и фокусировался на каждом отдельно взятом прыжке как никогда в жизни.
Рассуждая о собственных достижениях, Луганис тогда сказал:
– Не раз задумывался, почему это получилось именно у меня? Я ведь вполне отдаю себе отчет в том, что добился в прыжках в воду очень высоких результатов. Мне кажется, главный секрет заключается в том, что я очень рано начал профессиональные выступления. В полтора года родители уже занимались со мной акробатикой и танцами, в три я начал выступать перед публикой, а когда подрос и занялся прыжками в воду, то параллельно с тренировками в бассейне ходил в гимнастическую секцию.
В танцевальных классах меня научили не только держать весь рисунок танца в голове, рассчитывая каждый шаг, но и как бы видеть себя со стороны. Такую визуализацию танца я впоследствии перенес в свои тренировки в бассейне. Подозреваю, что именно это дало мне возможность гораздо лучше, чем другие спортсмены владеть телом в воздухе. Я всегда совершенно точно знал, зачем делаю то или иное движение. И, соответственно, не делал лишних…