Для меня же он был Павликом, и я понимала, что это отношение – навсегда. Слишком хорошо помнила картинку, которую в далеком спортивном прошлом увидела на тренировочном сборе в одном из курортных городов: отец хоккеиста, один из сильнейших спринтеров мира и бронзовый призер мюнхенской Олимпиады Владимир Буре неторопливо идет по аллее с женой Татьяной, а позади них не по-детски серьезный пятилетний Павлик бережно ведет за руку двухлетнего Валерку.
Когда семейство Буре только перебралось в Америку, популярность Владимира была не в пример выше, нежели его старшего сына. Привыкшие все подсчитывать американцы помнили и бронзу Буре-старшего в Мюнхене, и то, что тогда он проиграл всего 0,55 секунды мировому рекордсмену Марку Спитцу, и даже то, что в годы, когда великими плавательными державами считались только две страны, Америка и Австралия, Владимир Буре стал первым спринтером, который заставил мир считаться с Советским Союзом.
Заочное знакомство с хоккеистом у меня тоже начиналось через его родителей. Именно от них я узнала, что плавать их Пашка научился в трехмесячном возрасте, что тренер для него – непререкаемый авторитет, что он способен тренироваться до изнеможения, стоически переносит боль и жутко не любит проигрывать. По этим рассказам в моем представлении рисовался портрет этакого хоккейного супермена, но, когда в 1995-м мы наконец были представлены друг другу в Москве Владимиром, Павел вдруг поднял на меня глаза и с неподдельным любопытством абсолютно по-детски спросил: «Скажите, а когда в воду прыгаешь неудачно, то очень больно бывает?»
А в 1997-м в Ванкувере мы чуть было не поссорились. Одним из редакционных заданий той командировки был репортаж о жизни Буре в Канаде. Мы заранее договорились, что приедем к Павлу домой в выходной день сразу после очень ответственного матча его команды с «Нью-Йорк Рейнджерс», но ту игру «Ванкувер» проиграл. И, спустившись в раздевалку, я вдруг увидела устремленный на меня остановившийся взгляд совершенно чужого человека.
– Какая договоренность? – холодно переспросил Буре. – Не помню, чтобы я давал согласие. И вообще я не имею права приглашать журналистов домой. Тем более для съемки. Этими вопросами у нас ведает менеджер. Обратитесь к нему…
Признаться, я оторопела.
– Паша, я понимаю, что ты расстроен, но у нас остался в Ванкувере всего один день…
Он вновь поднял глаза:
– Я? Расстроен? С чего вы взяли, что я расстроен? У меня все замечательно. Мне очень понравилась игра…
Мои обида, ярость и отчаяние оказались настолько сильны, что я не стала сдерживать сарказм:
– Извини… Я совсем забыла, что ты сделал две результативные передачи…
Спустя полтора часа, когда мы с фотографом наконец добрались до отеля, поужинав по дороге в одном из ресторанчиков, оказалось, что телефонный автоответчик в моем номере непрерывно мигает красной лампочкой. Я сняла трубку, нажала на кнопку громкой связи.
– Это Павел, – раздался знакомый голос. – Я не успел вас догнать на катке. Я дома завтра. Весь день. Вы можете подъехать в любой момент, когда вам будет удобно. Я пришлю машину, куда вы скажете. Позвоните мне. Пожалуйста…
Инцидент в раздевалке мы больше не вспоминали с ним никогда.
А потом было Нагано, где российская сборная перла как танк, и это было не избитым журналистским штампом, а самой что ни на есть реальностью. Россия выносила всех подряд. Казахстан, Финляндию, Чехию – в групповом турнире, Белоруссию – в четвертьфинале, снова Финляндию – в полуфинальном матче… Та игра, которая завершилась со счетом 7: 4 и где Павел Буре забил пять голов, чего ему ни разу не удавалось сделать за все семь лет карьеры в НХЛ, затмила все прочие события Олимпийских игр.
Наверное, в этом не было ничего удивительного. Зимние игры – это прежде всего хоккей. При всей яркости прочих событий – тех, что происходили на катке у фигуристов и на лыжне, где российские золотые медали сыпались каждый божий день, и из-за которых я далеко не всегда имела возможность выбираться на матчи в хоккейный «Биг Хэт», – в памяти по-настоящему четко остались всего две картинки.
На первой – Павел, хищно летящий к воротам финнов стремительной красной птицей с капитанской повязкой на левой руке. На второй – его мать Татьяна. Трехцветные российские флажки, нарисованные маркером на щеках, а поперек них, словно сабельные шрамы, промытые слезами дорожки. И непередаваемое горе во взгляде…
От первой картинки до второй – двое суток. Сорок восемь часов. И одна-единственная шайба, пропущенная Михаилом Шталенковым в третьем периоде финальной игры с чехами…
Глава 2. Да здравствует королева!
«Ларисочка!!!» – вдруг в полной тишине сорвался на крик тренер Ларисы Лазутиной Александр Кравцов за несколько секунд до того, как его ученица должна была уйти на пятикилометровую дистанцию. На лице Лазутиной мелькнула гримаса, на мгновение превратившая его в хищный оскал.
После финиша она рухнула на снег, сотрясаясь в рыданиях. Кравцов же, видя это и не имея никакой возможности подойти ближе, лишь обессиленно шептал: «Молодец, девочка… Молодец…»
Днем раньше Лазутина завоевала индивидуальное серебро в пятнадцатикилометровой гонке. Первое, и оттого долгожданное. Проиграла Лариса своей соотечественнице, россиянке Ольге Даниловой. Та стартовала позже, знала график, с которым прошла по лыжне соперница, и в итоге выиграла несколько секунд.
Лазутина не выглядела тогда расстроенной. И все же в день второго старта я не могла не спросить Кравцова: «Как вы считаете, Лариса выиграла в первой гонке серебро или проиграла золото?»
– Проиграла золото, – не задумываясь, ответил он. – Но ничего страшного в этом нет. Главное, что она почувствовала уверенность в своих силах. И лучшего психологического состояния, тьфу-тьфу-тьфу, я ей просто не могу пожелать…
До Игр в Нагано Лазутиной удалось «выстрелить» лишь однажды – на чемпионате мира в канадском Тандер-Бее в 1995-м. Лариса вернулась оттуда с четырьмя золотыми медалями, но отходила от тех соревнований очень долго. Начались какие-то бесконечные болячки, которые, по мнению врачей, были прежде всего связаны с пережитой совершенно непомерной психологической нагрузкой. Особенно тяжело Лазутина болела накануне следующего чемпионата – в Тронхейме: перенесла грипп, который дал серьезные осложнения.
За это время, как водится, в сборной появились другие лидеры. Так в лыжах было всегда: перед Играми в Лиллехаммере вся подготовка строилась «под Егорову», потом, когда Люба временно ушла из спорта из-за рождения сына, – «под Вяльбе».
Эта диспозиция тоже сохранялась недолго. Перед Играми в Нагано из-за длительной болезни Лены Вяльбе все было переориентировано «под Данилову». А Лазутина была вынуждена уйти из сборной на индивидуальную подготовку. Так решил Кравцов совместно с мужем спортсменки Геннадием и третьим тренером Николаем Лопуховым. Тогда, по их мнению, было крайне важно дать Ларисе возможность почувствовать себя единственной и самой лучшей.
После первого «золотого» финиша – на той самой «пятерке» – пишущие журналисты, собравшиеся в микст-зоне, Лазутину так и не дождались. Волонтер-распорядитель чуть ли не за руку долго водил чемпионку от одной телекамеры к другой в специальном загончике. Она автоматически повторяла то на русском, то на английском: «Спасибо, я очень счастлива! Очень благодарна своим тренерам, спонсорам, всем, кто за меня болел и верил в меня. И надеюсь, что Россия будет гордиться этой победой!»
В какой-то момент Лариса не выдержала. На слова комментатора одной из российских телекомпаний: «Мы тебя сегодня снимаем в городе», она неожиданно жестко ответила: «Я никуда не поеду! У меня послезавтра гонка. После „пятнашки” я сутки пластом лежала, не могла в себя прийти. Так что извините».
Но до того, как чемпионка ушла в домик неподалеку от стадиона Хакубы, мне все-таки удалось к ней подойти.
– Почему вы так горько плакали после финиша?
– Слишком долго ждала этой медали. Я действительно не была расстроена после первой дистанции, но и не радовалась. Потому что сразу начала думать о следующей гонке. Мне достался не совсем удачный стартовый номер, главные соперницы стартовали значительно позднее. Я знала, что, по крайней мере, две из них идут очень быстро, и вот это ожидание после финиша, когда от тебя уже ничего не зависит, стало чудовищным испытанием. Даже потом, когда меня все стали поздравлять, я никак не могла поверить, что все действительно закончилось и я победила.
– А о чем думали в тот момент?
– Извините, но этого я не могу вам сказать.
– Она никогда не плачет, – рассказывал мне на стадионе Кравцов. – Ни-ког-да. Разве что от радости или смеха. Все копит в себе. Поэтому немногие понимают, насколько болезненно она всегда переживала неудачи. Она ведь по натуре лидер. Любое место, кроме первого, – не для нее. Когда Лазутина выиграла четыре золотые медали в Тандер Бее, то прыгала и кричала, как умалишенная. Подобного я ожидал и здесь. И когда увидел, как она плачет, растерялся: не знал, как подойти и что сказать.
… Когда лыжницы покидали зал для пресс-конференций, ведущий вдруг задержал Лазутину и чуть шутливо сказал:
– Знаете, я ведь поставил пять тысяч долларов – все свои деньги – на вашу победу в гонке преследования. Вдруг проиграете?
Лариса помедлила с ответом, а затем совершенно серьезным голосом произнесла:
– Тогда я верну вам свои…
Через два дня она стала чемпионкой во второй раз. Еще через три – завоевала золото в составе российской эстафеты. С учетом двух побед на предыдущих Олимпиадах эта золотая медаль стала в ее карьере пятой.
Уникален был не только этот результат. В Нагано лыжная женская сборная установила «неберущийся» рекорд – выиграла пять золотых медалей из пяти. Последняя досталась Юлии Чепаловой.
Наблюдая за марафонской гонкой со склонов Хакубы, я болела уже не за Лазутину. И уж тем более не за маленькую и неопытную Чепалову, для которой те Игры стали первым олимпийским стартом, и которую настолько не воспринимали всерьез, что даже не доверили ей стартовать в эстафете. Я болела за Елену Вяльбе.