Те, кто составлял программу соревнований, явно допустили просчет: в прыжках в воду очень не любят, когда олимпийские медали забирают спортсмены одной страны. Если бы «синхрон» был разнесен во времени, российского дубля, возможно, и не получилось бы. А так – никто и дернуться не успел. За какой-то час с небольшим сразу две высшие награды ушли в один «карман».
Синхронные виды появились в программе Игр как раз в 2000-м. До этого прыгуны вообще не относились к ним всерьез. Скорее – как к развлекухе: вроде тоже прыжки в воду, но все-таки какие-то другие: соревнования проходят быстро, без предварительных серий, ну, а если случится проиграть, вроде бы не столь обидно – ведь ответственность за поражение делится пополам.
Совсем иначе отнеслось к новому виду телевидение. И, как следствие, популярность мало кому интересного, а главное – не очень понятного действа тут же взлетела до небес. Да и в олимпийской иерархии прыжки в воду автоматически приобрели другой вес: до Сиднея прыгуны разыгрывали всего четыре комплекта наград. В Сиднее их стало восемь.
Первая мужская победа стала особенной. До Дмитрия Саутина ни одному из российских спортсменов не удавалось выиграть Олимпийские игры два раза. В Сиднее Дима был заявлен во всех четырех видах мужской программы, и одному богу было известно, чего ему это стоило.
– Мне бы только здоровья на все четыре снаряда хватило, – грустно пошутил Саутин после победы.
При этом он прекрасно понимал: не хватит. Еще летом ему напомнила о себе старая травма. На руке вздулась шишка, кисть потеряла подвижность, страхуя ее, Дмитрий не всегда успевал выпрямлять локоть до упора, в связи с чем на мышцы легла дополнительная нагрузка. А накануне заключительного финала волокна бицепса не выдержали – стали лопаться, как струны на гитаре.
И если бы только это! Во время одного из весенних этапов «Гран-при» россиянин сильно, до надкостницы, ободрал голень о бортик. Рана пришлась на то самое место, за которое хватаются спортсмены во время вращения в группировке. Прыгая с трамплина, боль вполне можно было терпеть. А вот от вышки, где хват из-за центробежной силы становится поистине «мертвым», пришлось временно отказаться.
Вплоть до отъезда в Сидней Саутин прыгал с трамплина, но в первом же виде Игр – синхронных прыжках с десяти метров – ему пришлось выложиться полностью: в командных состязаниях такие спортсмены никогда себя не жалеют. В результате кожа на поджившей голени была в очередной раз содрана до надкостницы. Начался сильнейший воспалительный процесс.
За два года до Игр в Сиднее Саутин травмировал и спину. Новокаиновые блокады не помогали. Напротив, спровоцировали сильное воспаление. Пришлось оперировать. Но спина по-прежнему продолжала болеть.
В Сиднее же болело все: нога, спина, руки… И постоянно держалась температура. В таком состоянии Дмитрий выиграл четыре медали: помимо золотой – еще две бронзы и серебро. А год спустя самым неожиданным образом вскрылась причина болезни.
Дима продолжал безрезультатно лечиться. Ему кололи антибиотики, чистили надкостницу, потом предложили операцию – пересадить на голень небольшой лоскут ткани с бедра.
Одновременно лечащий врач Саутина – прекрасный, опытный специалист Нина Савкина – подлечивала ему старые травмы рук. В какой-то момент Дима попросил ее посмотреть, что происходит с поясницей – шишка на месте давнишней операции никак не хотела рассасываться и постоянно болела.
Савкина взглянула и остолбенела: шов был воспален, приоткрыт, и из него торчали нитки.
Выяснилось, что во время операции в ЦИТО Саутину оставили в операционной ране марлевый тампон. С куском гниющей в теле ткани он жил два года. Этим и объяснялись многие проблемы со здоровьем: затяжное воспаление сильно подорвало общий иммунитет организма.
Саутину не удалось получить с клиники даже страховки. И, несмотря на все свои злоключения, он решил остаться в спорте еще на четыре года. До следующих Олимпийских игр.
«Зачем они делают это?»
Ответ на этот вроде бы простой вопрос долгое время пытался найти мой отец. Сказал как-то:
– Я очень хотел бы написать хорошую книгу о большом спорте, о тех и для тех, кто им занимается. Найти объяснение, почему мы это делаем. Почему, например, ты, достаточно легкомысленная и жизнерадостная девочка, залезала на десятиметровую вышку и прыгала, переломанная, полуослепшая после травмы. Почему Сальников пятнадцать лет изо дня в день лез в воду, по восемь часов подвергаясь нечеловеческим нагрузкам? Почему?!
Я не знаю ответа. Знаю, что в спорте есть вещи, которые нельзя объяснить. В Сиднее одним из примеров для меня было возвращение в спорт батутиста Александра Москаленко. Он одиннадцать раз становился чемпионом мира, но получилось так, что батут вошел в олимпийскую программу уже после того, как Саша завершил карьеру. Ради Игр Москаленко и вернулся. Сбросил более двадцати килограммов веса, тренировался чуть ли не круглосуточно и выиграл золото. И после победы как-то совершенно буднично рассказывал, что при его весе в семьдесят два килограмма и высоте прыжка в семь метров нагрузка при соприкосновении с сеткой достигает семисот килограмм. И что порой на приземлениях лопаются пятки. Что у него удалены мениски в обоих коленных суставах, было пять переломов правого голеностопа, компрессионный перелом двенадцатого грудного позвонка. И как в восемьдесят шестом, после того как он воткнулся головой в сетку на неудачном приземлении, его парализовало. Потом, когда он все-таки встал на ноги, пришлось ходить в корсете, как в скафандре. А мелочи – повреждения рук, пальцев, мышечной ткани, связок – вообще не в счет…
… Иногда мне кажется, что читателю совсем необязательно об этом знать. С другой стороны, это – наша жизнь. И моя тоже…
2002 год. Солт-Лейк-Сити
Глава 1. «Пьяный» рейс и непьющий штат
Поездку в Солт-Лейк-Сити я ждала со сложными чувствами. После взрыва башен-небоскребов в Нью-Йорке любой авиаперелет в США превратился в крайне неприятную эпопею, связанную с постоянным перетряхиванием багажа на всех стыковочных узлах, требованием включать и выключать всю имеющуюся электронную технику, снять с себя куртки, ремни, обувь, ощупыванием ног и рук, в общем, дичайшим – с непривычки – унижением. Нельзя сказать, что отвращение к дальним перелетам стало всепоглощающим, но любое упоминание о сроках вылета из Москвы автоматически вызывало в памяти «сопутствующие» процедуры и портило настроение.
Поэтому, когда мы все-таки загрузились на рейс «Дельты» со всей прочей журналистской братией, желание оставалось одно: принять в качестве снотворного глоток виски или коньяка и поскорее заснуть.
«Поскорее» не получилось. Мы долго рассаживались в салоне, упихивая багаж по полкам, потом я решила переодеться в спортивный костюм и поплелась в хвост очереди в кабинку туалета.
Наконец самолет взлетел. «Ну, за взлет! – произнес сзади кто-то из коллег и постучал в спинку нашего ряда. – Эй, вы там, впереди…»
В этот самый момент в салоне появилась разъяренная, сильно взлохмаченная американская стюардесса. Она фурией пронеслась вдоль прохода, выхватывая на ходу наполненные стаканы из чужих рук. Над спинками кресел то тут, то там взлетали брызги, раздавался хруст пластмассы, звучала сдавленная ругань. Что происходит, не понимал никто.
Дошла очередь и до нашего ряда. Отдавать стаканчик, в котором плескалась снотворная смесь виски и кока-колы, было ужасно жалко. Но стюардесса выхватила и его.
– Что вы делаете?! – попыталась возмутиться я.
– Вы слишком много пьете! – возопила дама. Неловко повернувшись, она опрокинула отобранный стакан на моего соседа, придя от этого в еще большую ярость и вызвав дружный гомерический хохот пассажиров в салоне.
Спустя несколько часов самолет сел в Нью-Йорке. «Никому не вставать с мест. Мы ждем представителей полиции», – раздалось в динамиках.
Где-то через час в салоне появились полицейские. Молча прошли по рядам, вернулись в начало самолета. Что происходит, не понимал никто. Часа через три всех благополучно выпустили, и мы даже не опоздали на стыковочный рейс в Солт-Лейк-Сити.
Что послужило причиной всего этого сюрреализма, я узнала спустя полгода в случайном разговоре. Тем рейсом в США в соседнем с нашим салоне летела группа людей, которым предстояло работать во время Игр в штабе российской делегации. И среди них – сын одного из спортивных чиновников. Для молодого парнишки это был чуть ли не первый заграничный выезд, плюс – чувство собственной самостоятельности, интересная взрослая компания, предвкушение увлекательнейшей работы… Короче, в самолет он сел, успев, видимо, отметить все эти пункты в баре аэропорта. В ожидании взлета дико захотел в туалет, но его не пустили, мотивируя тем, что следует дождаться, пока самолет поднимется в воздух и наберет высоту.
Обезумевший от невозможности терпеть мальчишка начал скандалить, сцепился со стюардессой, пытаясь прорваться в заветное помещение, в общем, много чего натворил. Вполне достаточно, чтобы по прилете представители полиции забрали его в местную «кутузку», а спустя несколько часов тем же бортом отправили обратно в Москву.
Столица олимпийских игр встретила деревенским антуражем. «Даунтаун» – городской центр – представлял собой улочку с магазинами и отелями, пройти которую из конца в конец можно было за десять минут. С одной стороны был пресс-центр. С другой – крошечный мотель, в котором нашей бригаде удалось снять жилье. Входить в крохотную комнатушку следовало прямо с уличного балкончика. Отапливался номер старинной газовой колонкой, где за жестяной дверцей полыхали язычки пламени. Огонь периодически гас, и если это случалось ночью, приходилось залезать под тонкое одеяло прямо в лыжном комбинезоне и трястись от дикого холода до шести утра: примерно в это время в мотеле появлялись первые сотрудники.
Завтрак представлял собой коробочку апельсинового сока и упакованный в целлофан замерзший кекс. Все это хозяева выставляли на столик в крошечной рецепции, но есть и пить приходилось прямо на улице.