Но после финала в многоборье гимнастку понесло. На приеме, куда двукратную олимпийскую чемпионку пригласили за день до ее заключительного старта и где присутствовал президент МОК Жак Рогге, Хоркина выступила по полной программе. Когда ее представили собравшимся, вскочила из-за стола, картинно раскинув руки в театральной позе. «Один такой жест стоит десяти баллов», – нашелся Рогге. «Скажите это судьям!» – зло парировала спортсменка.
А потом был тот самый финал. В котором, казалось бы, ничто не мешало Хоркиной по-хозяйски забрать вожделенную награду. Она могла ничуть не опасаться судейской мести: розыгрыш медалей на отдельных снарядах – это всегда некий реверанс. По отношению к стране-хозяйке, к тем, кому в чем-то не повезло в предыдущих выступлениях.
Вряд ли среди арбитров – всех до одного бывших гимнастов – мог найтись хоть один человек, которому не хотелось бы увидеть блистательное завершение почти десятилетней карьеры. В тот момент, когда Хоркина вышла к брусьям, на второй план ушел и ее невыносимый для окружающих характер, и дерзкие выходки, и воинствующая самовлюбленность. Осталась лишь великая спортсменка. И снаряд.
Хоркиной помешала стартовая лампочка.
Эта версия была высказана спортсменкой уже после ее ошеломившего всех поражения, в автобусе по пути в Олимпийскую деревню. Мол, лампочка была зажжена раньше положенного, и на то, чтобы настроиться, попросту не хватило времени.
Чуть раньше, в микст-зоне, журналистам была выдана другая версия. Что помешала француженка Эмили Лепеннек, выступавшая перед Хоркиной и наложившая на верхнюю жердь слишком толстый слой магнезии. Пока спекшийся в корку порошок счищали, время и ушло.
Все это было неправдой, даже если было на самом деле. Хоркина вышла к снаряду, уже проиграв борьбу. У нее просто не осталось ни сил, ни нервов. Пустые глаза, поникшие плечи. И, возможно, на чей-то взгляд нелепая, но на самом деле абсолютно закономерная ошибка – потеря координации и равновесия в вертушке на верхней жерди – вертушке Хоркиной. Элементе, за десять лет до Игр в Афинах названном в ее честь…
Глава 5. Взрыв
В конце мая 2004 года, рассуждая на страницах «СЭ» о том, что может ждать российскую сборную в Афинах, я написала: «Появление лабораторной аппаратуры последнего поколения, позволяющей обнаружить следы запрещенного препарата, принятого даже за сто шестьдесят дней до взятия пробы, – событие революционное для всего мира. Наверняка борцы с допингом уже предвкушают свой звездный час. Уже известно, что афинская лаборатория будет оснащена четырьмя такими машинами, каждая из которых позволяет провести сорок пять анализов в день. Есть основания предполагать, что участников Игр ждет в Греции так называемый въездной контроль – допинг-тест по приезде в Олимпийскую деревню. Плюс по два обязательных теста в каждом из финалов по жребию. Попросту выражаясь, мышь не проскочит».
В процессе подготовки того материала из крайне достоверных источников, близких как к руководству российского спорта, так и к медицинским антидопинговым службам, удалось выяснить, что первым уже тогда забил тревогу руководитель Антидопинговой службы ОКР Николай Дурманов. О том, что в Афинах российские атлеты могут оказаться замешанными в допинговые скандалы, он проинформировал абсолютно все заинтересованные стороны, включая руководство московской антидопинговой лаборатории.
К предостережениям отнеслись без внимания. А 18 августа в Афинах взорвалась бомба.
Именно в этот день российской толкательнице ядра Ирине Коржаненко была вручена золотая медаль. А чуть позже стало известно, что в допинг-пробе ростовчанки обнаружен запрещенный препарат станозолол и она будет лишена завоеванной награды.
Коржаненко уже переживала подобное: была дисквалифицирована все за тот же станозолол в 1999-м, на чемпионате мира в Японии. Сама она так и не признала, что тогда принимала препарат намеренно. Возможно, по молодости ей просто не приходило в голову интересоваться, что за медикаменты рекомендует врач команды. Но завоеванную медаль вернула и двухгодичное наказание отбыла. Позже, вспоминая об этом, как-то сказала, что после дисквалификации стала относиться ко всем рекомендациям предельно осторожно. Понимала прекрасно, что второго такого случая не должно произойти ни в коем случае, иначе она вообще лишится возможности выступать.
Два года Коржаненко работала как сумасшедшая. Вернувшись в спорт, заняла пятое место на первом же чемпионате мира в Канаде, проиграв третьему всего семь сантиметров. Но главное, поняла, что еще через год работы наверняка сможет толкать ядро за двадцать метров. А значит, снова бороться за золото.
В 2002-м Ирина выиграла чемпионат Европы, потом – Кубок мира, зимний чемпионат мира-2003. А через год, вместо того чтобы отправиться на очередное мировое первенство, загремела в больницу с почечной коликой.
Апрель и май спортсменка провела в Адлере, а в июне присоединилась к сборной команде в Подольске. За это время ее тестировали на допинг несколько раз. Сначала в Адлере и Подольске, куда специально по ее душу приезжали представители Всемирного антидопингового агентства, затем ей три раза подряд пришлось сдавать пробы на турнире братьев Знаменских, на чемпионате России, и наконец вместе со всеми олимпийцами Ирина успешно прошла выездной контроль перед вылетом в Афины.
Поэтому весть о том, что олимпийская проба дала положительный результат, прогремела, как гром среди ясного неба.
В шоке были не только Коржаненко и ее тренер. Вся олимпийская общественность пребывала в аналогичном состоянии. Дисквалификации за запрещенную фармакологию в легкой атлетике никогда не считались чем-то экзотическим, но сам факт, что чемпионка выиграла самую первую медаль Игр на легендарном стадионе Древней Олимпии и вынуждена с таким позором ее возвратить, воспринимался как абсурд, не поддающийся пониманию.
Расположение Олимпийской деревни спортсменка покинула сразу. Вскоре уехала и из Афин. Но наотрез отказалась вернуть с таким трудом добытую золотую медаль. Лишь месяц спустя мне удалось встретиться с ней в Ростове-на-Дону и уговорить вспомнить те события.
– После награждения меня увезли чествовать из Олимпии в Афины, там я без передышки давала какие-то интервью, потом мы с мужем остались ночевать в городе, – рассказывала Ирина. – В Олимпийскую деревню я попала лишь ближе к вечеру следующего дня. Встретила главного тренера и услышала: «Ты что это интервью раздаешь? А если тебя дисквалифицируют?»
Я даже опешила. И почему-то вспомнила сон, который мне снился давно-давно. Что я выигрываю Олимпийские игры, потом вдруг оказываюсь вместе с мужем в какой-то комнате, туда входят люди и говорят, что я дисквалифицирована.
А наутро в дверь действительно постучали. Пришел один из тренеров команды и попросил меня спуститься вниз. Там стояли главный тренер нашей команды Валерий Куличенко, руководитель российской допинг-службы Николай Дурманов, и они объявили, что в моей пробе содержится станозолол. Куличенко дал мне подписать какую-то бумагу на английском языке, сказал, что Дурманов будет моим представителем…
– С вас потребовали какие-то объяснения?
– Честно говоря, я до сих пор толком не знаю, что на самом деле показал анализ. Сначала мне было сказано, что обнаружены следы инъекции станозолола. Но я могла поклясться чем угодно, что никаких уколов мне вообще не делали. Тогда мне сказали, что проба якобы не дает возможности определить препарат точно, но на основании того, что я толкнула ядро на полтора метра дальше всех, решили, что это – станозолол. Это все, что я знаю. Еще якобы сравнивали графики анализа, взятого до выезда, и того, что был сделан в Афинах, и что эти графики совершенно разные.
– А что вы сами думали по этому поводу?
– Первое, что пришло в голову, что это вообще не моя проба. Поэтому я и попросила провести анализ на ДНК. Я, честно, не знаю, откуда мог взяться станозолол. Ну не могло его там быть, понимаете? Но в целом у меня сложилось впечатление, что кому-то просто очень захотелось преподнести мой случай как показательный. Закопать так, чтобы остальным не приходило в голову задуматься о какой бы то ни было фармакологии вообще. Запугать. Интересно, кстати, было видеть реакцию спортсменов, когда о моей допинг-пробе стало известно всей Олимпийской деревне. На меня смотрели не с жалостью или сочувствием, а с каким-то испуганным облегчением – что не накрыло самих. Ведь под одним колпаком ходим – и все это понимают…
В самолете по пути в Ростов-на-Дону у меня в голове вертелась фраза, сказанная одним из высоких спортивных руководителей ОК России: «Как только Коржаненко вернет медаль, мы немедленно задействуем все рычаги, чтобы отстоять ее интересы в суде и добиться смягчения наказания».
Но сама Ирина сказала:
– Я очень боюсь, что, как только верну медаль, наши спортивные власти тут же забудут обо мне навсегда. Бороться в одиночку бесполезно. Если меня будет поддерживать в этом Российский олимпийский комитет и Федерация легкой атлетики – дело другое. Но у руководства – своя политика. Когда время еще позволяло подать апелляцию, мне сказали, что не видят оснований ее подавать. В Москве довольно прозрачно намекнули, что прежде чем принимать решение о продолжении тренировок, имеет смысл посчитать, во что мне обойдутся все эти разбирательства, наем адвокатов, юристов… Что все это – мои проблемы. А значит, и решать их я должна сама. Передали и слова одного из наших начальников. Мол, что вы с ней возитесь? Мало вам после Солт-Лейк-Сити скандалов?..
Олимпийская история так ничем и не закончилась. Медаль Коржаненко не вернула. Не думаю, что ее осуждали в спортивных кругах. Ирина не была единственной в своем несчастье. В употреблении запрещенных средств были уличены еще несколько человек, причем часть взятых проб выглядела странно.
Венгерский метатель молота Адриан Аннуш точно так же отказался возвращать золотую медаль. Он дважды сдавал тесты на допинг – за день до соревнований метателей молота 22 августа и спустя день после них, уже в ранге олимпийского чемпиона. Оба тест