Прямо за моей спиной на центральной трибуне сидел двукратный призер ванкуверских Игр конькобежец Иван Скобрев. Мне казалось, что он должен быть предельно расстроен происходящим на льду. Тем более что выбрался на соревнования впервые после своих собственных выступлений. Но уже после первого периода Иван почти равнодушно пожал плечами: «Грустно, конечно. Но ведь без вариантов? Канадцы быстрее бегут, лучше играют. Остальное предсказуемо».
Российским болельщикам можно было смело ставить в Ванкувере памятник. Именно им – до последнего верящим в чудо и не признающим никаких логических объяснений того или иного поражения. Над их убеждением, что «наши – лучшие!», можно было посмеиваться, опровергать его какими-то фактами и цифровыми раскладками, но нельзя было эту слепую веру не уважать. Если кого и приходилось жалеть в переполненном Canada Hockey Place, так это тех, кто сидел на трибунах в российской форме. Верил, несмотря ни на что, молился и продолжал надеяться на чудо. Точно так же, как верили и молились миллионы болельщиков в далекой России, так и не заснувшие той московской ночью.
Те, кто сам прошел через большой спорт, так не умеют. Спортсмены, как правило, куда раньше других понимают, что происходит в схватке, и, как правило, трезвы в оценках. Подтверждение этому я получила еще в день розыгрыша олимпийского золота в мужском турнире фигуристов, когда на мой в общем-то дежурный вопрос: «Засудили ли Евгения Плющенко?» – собеседник, известный в недавнем прошлом российский фигурист, озадаченно переспросил: «Вы сейчас это серьезно говорите? Он же все проиграл сам. Вчистую…»
«Я не готов дать ответа, почему мы проиграли, – сказал после матча с Канадой вратарь российской сборной Евгений Набоков. – Канадцы вышли с таким настроем, которого мы просто не ожидали».
Вратарю, пропустившему шесть шайб за двадцать три минуты, чего, я уверена, не случалось с ним за всю предыдущую и весьма славную карьеру, можно было только посочувствовать. Но вот сочувствовать тренерскому штабу получалось гораздо хуже. Да и не только у меня.
«Олимпиада – великий турнир, к нему нужна великая подготовка. Увы, такой подготовки у нас не было – ни в хоккейном, ни в менеджерском плане. Жаль, – сказал после матча олимпийский чемпион Альбервилля Сергей Зубов. Выдающийся игрок, переживающий унизительное поражение как свое собственное, огорченно и вместе с тем раздосадованно говорил о том, что Канада – страна с огромной хоккейной историей. И что «коронка» североамериканцев, их визитная карточка, смысл их хоккейного бытия всегда спрятаны в первых десяти минутах каждого матча. Ошеломить, затоптать, спровоцировать – вот философия канадского старта. Особенно в борьбе с европейцами.
– В советские времена мы прекрасно знали: если эти десять страшных минут выдерживаешь, то ситуация переворачивается, у тебя появляются козыри. За счет этого канадцев и побеждали. А теперь, в Ванкувере, неприятно поразило то, что мы об этом вроде бы вообще не знали. Для меня, человека, который изучил канадцев вдоль и поперек, это стало шоком, – добавил игрок.
После олимпийского поражения в Турине, после двух неудач в финалах чемпионата мира канадцам было некуда отступать. Поэтому они и бросили на свои домашние Игры все силы. В том числе интеллектуальные. Сборная Канады привезла в Ванкувер четверых тренеров. Это были Майк Бэбкок, Жак Лемэр, Линди Рафф и Кен Хитчкок. Весьма любопытная бригада, составленная из самых забубенных канадо-канадцев всея НХЛ, – как иронично отметил в одном из своих репортажей мой хоккейный коллега. Главный тренер – врожденный перестраховщик, вынужденный принять комбинационный «Детройт» и имевший достаточно мозгов, чтобы ничего в нем не менять. Ассистенты – адепты оборонительно-зубодробительного хоккея, гуру командной игры, специалисты по замусориванию средней зоны. Каждому из них был поручен свой конкретный участок работ. Рафф отвечал за защитников, Лемэр – за нападающих и «меньшинство», Хитчкок чуть ли не круглосуточно сидел под потолком арены, подмечая тактические тенденции и игровые несостыковки, после чего скрупулезнейшим образом разбирал видеозапись. Бэбкок курировал «большинство», определял общую направленность на каждый отдельный матч, плюс служил главным мотиватором всей канадской банды. На каждого игрока российской сборной у канадцев существовало досье, где были тщательно расписаны сильные и слабые стороны.
Не знаю, как Бэбкок настраивал свою команду перед выходом на лед против россиян. Возможно, сказал примерно следующее: «Парни, вы пока не в лучшем состоянии и явно сдохнете к третьему периоду. Поэтому ваша задача – все решить в первом». Не исключено, что тренер добавил к этому пару крепких канадских выражений. А может, в этом не было необходимости. Как бы то ни было, он явно нашел слова, которых не нашли Вячеслав Быков и Игорь Захаркин.
Тренеры российской сборной за несколько предшествовавших Играм месяцев сами сделали все возможное, чтобы превратить свою дорогу к олимпийскому триумфу в лезвие бритвы. И вполне возможно, были уверены в том, что пройдут. Не прошли. В Ванкувере даже не получалось этому удивляться. Потому что вся российская сборная, включая ее тренерский штаб, была все той же командой, что и раньше: без проблем прошедшей Латвию, с проблемами – Чехию и бодавшейся по буллитам со Словакией. Ничего нового и неожиданного противопоставить канадцам нам просто не удалось.
Глава 5. Страна перевернутого флага
Кто-то из мудрых психологов однажды сказал: «Когда в семье все плохо, мужчина обычно заводит любовницу. А женщина просто берет на себя мужскую работу». Женское эстафетное золото, завоеванное четырьмя российскими девчонками-биатлонистками в Ванкувере в День защитника отечества, было, возможно, самой тяжелой и самой необходимой медалью тех Игр. Олицетворением страны, выжившей в катастрофе. Первую золотую биатлонную медаль к тому времени уже успел завоевать в масс-старте Евгений Устюгов – темная и фантастически успешная «лошадка» Олимпиады, но если и был в биатлонном турнире символ невероятного подвига – так это российская женская четверка. Четыре истерзанные битвой, но с золотыми медалями на груди российские девчонки с четырьмя детьми, одному из которых не исполнилось и года.
Уистлер никогда не был примечательной точкой на карте мирового биатлона. От европейских деревушек, где традиционно проходят этапы Кубка мира, он не сильно отличался размером, но поражал гламурностью: все-таки основным его предназначением до Олимпиады было соответствовать высокому статусу горнолыжного курорта. В Уистлере я оказалась за год до Игр – под занавес предолимпийского сезона там разыгрывался один из этапов биатлонного Кубка мира. С точки зрения самих соревнований этап был не слишком интересен. Проводился он сразу после чемпионата мира, где сильнейшие не столько боролись, сколько «докатывались», и запомнился разве что тем, что российские парни в своем сильнейшем составе сокрушительно проиграли эстафету, а девушки хоть и поднялись на подиум, но при этом проиграли китаянкам.
Зато в Уистлере был снег. Много. После абсолютно бесснежного Пхенчхана это было счастьем.
Олимпийский Уистлер явил миру совершенно иную, порядком подтаявшую картину. От постоянно моросящего дождя снег стал похож на вытащенный из холодильника вчерашний десерт с недоеденными и сильно осевшими взбитыми сливками. Главный тренер немецкой сборной Уве Мюссиганг обеспокоенно заметил, что выступать в таких условиях на Играх – совершеннейшая лотерея: когда нет возможности показать скорость, слишком сильно возрастает ценность стрельбы.
Парадокс, но горькие воспоминания Уистлер оставил даже у абсолютной героини Игр Магдалены Нойнер, которая выиграла две золотые и серебряную награды в личных гонках. По словам спортсменки, она плакала чуть ли не каждый день. Большей частью – от хамства допинг-офицеров: немку (возможно, как раз в связи с ее регулярными победами) тестировали на допинг чаще, чем остальных. После выигранного масс-старта Лена не сдержалась – прямо в микст-зоне высказала все, что у нее накипело:
«После финиша с нами обращаются хуже, чем со свиньями, которые идут на убой. За тобой с криками бегают по пять человек, не давая возможности даже переодеться. Я считаю это насилием. Как вообще можно в такой обстановке насладиться моментом завоевания золотой олимпийской медали?! Они вообще не проявляют никакого уважения к спортсменам, и я считаю это возмутительным».
Куда большим поводом для расстройства стало для Нойнер решение команды не ставить ее в состав заключительной эстафеты. Возможно, это стоило Германии золотой медали.
У России были другие проблемы. Катастрофа случилась за год до Игр. 3 февраля 2009 года, когда команда уже сидела на чемоданах в аэропорту, чтобы вылететь на чемпионат мира в Пхенчхан, Международный союз биатлонистов (IBU) опубликовал на своем официальном сайте пресс-релиз по поводу нескольких допинг-проб, давших предварительный положительный результат на эритропоэтин – препарат, способствующий активному образованию в крови эритроцитов и, как следствие, повышающий снабжение организма кислородом. В релизе подчеркивалось, что IBU не будет на этой стадии обнародовать ни имена, ни национальность спортсменов, чтобы защитить их право на конфиденциальность. Информация тем не менее попала в прессу – где при этом ссылались на сугубо конфиденциальное письмо, которое было отправлено из IBU в Союз биатлонистов России. Соответственно, всем стало ясно, что речь идет о российских спортсменах. И о тех пробах, что были взяты в начале декабря на первом этапе Кубка мира в шведском Остерсунде в рамках так называемого «внезапного» контроля.
В спорте высших достижений много лет считалось, что обнаружить следы эритропоэтина в допинг-пробе практически невозможно. Когда в 2007 году в употреблении этого препарата был уличен российский лыжник Сергей Ширяев, тогдашний руководитель антидопинговой службы Росспорта Николай Дурманов сказал: «Эритропоэтин является почти точной копией гормона, который имеется в человеческом организме. Отличить природный гормон от искусственного чрезвычайно трудно. К тому же искусственный эритропоэтин быстро распадается. Его можно обнаружить в организме спортсмена в течение двух-трех дней. Теоретически – четырех, хотя о таких случаях мне не известно».