– Я стараюсь относиться к этому философски, – говорила Данченко за считанные дни до вылета в Бразилию, сидя на импровизированном тренерском помосте у бассейна знаменитого «Озера Круглого». – Проиграю – мир не рухнет, однозначно. Но пережить поражение мне будет сложно. Все-таки я – перфекционист в тяжелой стадии. Когда Наташа Ищенко проиграла в 2008-м чемпионат Европы испанке Джемме Менгуаль, это было ужасно. Наша группа в том чемпионате не участвовала, дуэт тоже решили не выставлять. В Эйндховен поехали только Ищенко и я. Джемма тогда всем объявила, что уходит. Что это – ее последнее выступление. И ей негласно решили «подарить» ту золотую медаль, хотя Наташа была действующей чемпионкой Европы, да и выступила блестяще. Я тогда так рыдала в номере… Вообще из него не выходила – забилась, как в нору. Не знаю, как буду реагировать, если что-то подобное повторится. Наверное, сразу уйду из спорта…
Так же буднично на том же самом «Круглом» будущая пятикратная олимпийская чемпионка Наташа Ищенко рассказывала о том, что к обязательной в синхронном плавания и столь впечатляющей со стороны работе на задержке дыхания совершенно невозможно привыкнуть, хоть синхронистки и приучены обходиться без воздуха более трех минут.
– Когда после длительной задержки дыхания ты делаешь вдох, бывает, что весь кислород сразу уходит в мышцы, но не насыщает их, и они начинают неметь. Это состояние ужасно. Но когда программа наработана и организм в достаточной степени привыкает к нагрузке, страх притупляется. Главное тут – побороть себя психологически. Не бояться, что не хватит воздуха, но при этом четко понимать, где находится грань, за которой идет потеря сознания, – объясняла она. Вспоминала, как на Играх в Пекине одна из девочек японской команды потеряла сознание под водой и ушла на дно прямо во время выступления.
Говорила Наташа и о том, что их вид спорта плохо совместим даже с легкими недомоганиями. Пропустить тренировку, конечно же, можно, но сложно при этом рассчитывать, если выступаешь в группе, что твое место останется свободным. Любая замена требует привыкания, причем обоюдного. Если человек пропустил несколько тренировок, привыкать приходится заново – такова специфика групповой работы…
Начиная с 1998 года групповая работа в сборной команде была вотчиной Татьяны Покровской. Грубоватой в тренировках, как и многие тренеры, вынужденные справляться с большим количеством спортсменов. Перед чемпионатом мира-2003 я как-то пришла к Покровской на одну из заключительных тренировок и застала, выйдя на бортик бассейна, изумительный тренерский текст:
– Меня тошнит от ваших поддержек! – неслось над водой. – Что ты на нее садишься, как на унитаз? Нужно прямой угол строить, а вы уходите в колбасу! Четче! Маша! Выпрыгни из воды и в полете пройди вперед. Непонятно? Значит, будете повторять весь прогон целиком. Сами себе такую жизнь устроили!!!
Прочтя на следующий день репортаж, Покровская перестала со мной разговаривать. Спустя какое-то время оттаяла, а я стала гораздо внимательнее относиться к формулировкам. Понимала, что вся жизнь тренера – это ее команда. В ней могут меняться люди, программы, обстоятельства, неизменным же остается одно: несокрушимость. Высадиться на объект, разгромить всех и вернуться живыми – это о них, о девочках Покровской. О том, какой ценой достигается этот успех, Татьяна никогда не любила говорить. А тут, накануне Рио, сама пригласила в тренерскую, когда я по каким-то делам заглянула к ней в бассейн. И за чаем вдруг стала со смехом рассказывать, как в молодости работала тренером в художественной гимнастике, не имела своего зала и ходила со спортсменками по школам. Договаривалась, чтобы девочек пускали бесплатно тренироваться по вечерам.
– В школах ведь не бывает спортивных залов, где стояло бы пианино, – вспоминала она. – С собой пианино мы тоже не могли принести, а портативных магнитофонов еще не было. Поэтому я нашла девочку, умеющую играть на баяне, она нам и аккомпанировала. Хотя играть классику на баяне – это, конечно, сдохнуть можно…
Татьяна Тарасова однажды сказала, что за выдающийся тренерский успех всегда приходится платить очень высокую цену. Когда я пересказала это Покровской, та вздрогнула.
– У меня тоже были подобные мысли. Когда неизлечимо заболела внучка, я постоянно думала именно об этом. О том, не наказывает ли меня судьба за то, что я почти никогда толком не интересовалась ни семьей, ни домом. Но мне так и не удалось найти ответ. Допустим, я вообще не занималась бы тренерской работой, и что, Лиза не умерла бы? Мне было тогда безумно тяжело, я ходила в церковь, разговаривала со священниками, все они говорили мне: это судьба. Выбор Бога. Думать, что это – расплата за мой тренерский успех, для меня было бы очень тяжело. В конце концов, зачем-то мне была дана свыше способность так работать и так жить?
Слушая тренера, я мысленно пыталась поставить себя на ее место и понять, каково это – работать со стаей хищниц, готовых в любой момент разорвать любого соперника? И как это – ежечасно быть сильнее группы, где собраны люди с крайне непростыми характерами и колоссальными амбициями. Покровская словно почувствовала это. Сказала:
– Думаю, в какие-то моменты многим моим спортсменкам кажется, что они меня ненавидят. В этом, впрочем, есть свои плюсы: в спорте многое можно сделать на любви. Но мотивация, замешанная на ненависти к тренеру, бывает еще сильнее.
– То есть вы хотите сказать, что в каких-то ситуациях сознательно добиваетесь того, чтобы вас ненавидели? – не поняла я.
Татьяна кивнула.
– Такое тоже случается. Как и конфликты. Но я работаю с профессионалами, считаю профессионалом себя и давно уже не реагирую на мелочи типа чужого плохого настроения. Рассуждаю иначе: на каждой тренировке мне нужно добиться определенного результата. Я его и добиваюсь, хотя не всегда это происходит быстро. Понятно, что меня, как любого нормального человека, расстраивает, когда спортсменки на меня дуются. Более того, если я понимаю, что кого-то особенно сильно «обидела» на тренировке, всегда стараюсь найти возможность как-то эту обиду смикшировать. С другой стороны, девчонки ведь прекрасно понимают, что я их веду туда, куда, возможно, не приведет никто другой. Через боль, через слезы, через «не хочу», не всегда педагогичными методами, но приведу обязательно.
– Методы и вправду бывают непедагогичными?
– Еще какими! Женщины же. У всех эмоции, у всех капризы, да и я не исключение. Когда девчонки уже заканчивают выступать, они часто вспоминают какие-то ситуации, какие-то мои высказывания и ржут при этом, как умалишенные. А мне каждый раз становится стыдно. Хотя я полностью отдаю себе отчет в том, что в любой из моих групп всегда находятся спортсменки, рост которых произошел исключительно за счет моих сил, моих нервов и моей жесткости. Была, например, девушка, которая вообще ни по каким параметрам не подходила для тех задач, которые нам предстояло решать. Естественно, на тренировках ей доставалось больше других, а сама она наверняка была уверена в том, что я ее просто не люблю и всячески стараюсь сжить со свету.
– Почему тогда вы просто не убрали ее из состава? – поинтересовалась я.
– Потому что у нее за плечами было четыре года тяжелейшей работы. Я считаю, что была обязана дать ей тот результат, к которому она столько времени шла. Это было бы честно. Она же не виновата в том, что ей не хватало здоровья или каких-то иных качеств, которые другим даются от природы. Хотя Татьяну Данченко я, например, в свое время в группу не взяла – из-за слишком маленького роста…
На следующий день после блистательной во всех смыслах победы Натальи Ищенко и Светланы Ромашиной мы вместе с Данченко смотрели с трибуны групповой финал, и она говорила:
– Ненавижу дни, которые сейчас начнутся. Будут приемы, чествования, премии, подарки, всевозможные приглашения, но все это будет для спортсменов, не для нас. Такие моменты как-то очень болезненны, хотя, казалось бы, давно пора привыкнуть. Просто по-человечески обидно: идешь, идешь, карабкаешься, тащишь за собой спортсменов…
Суть тренерской профессии на Играх в Рио лучше всего сформулировал тренер женской гандбольной команды Евгений Трефилов, добравшийся наконец до заветной олимпийской победы после тридцати с лишним лет работы в спорте. Трефиловская фраза мгновенно стала «мемом», разлетевшись по сотням сайтов и изданий: «Ползешь, ползешь, ползешь в гору, а там, на вершине, даже одуванчиков нет…»
Спортсмены, идущие к своей первой золотой олимпийской награде, почему-то свято уверены в том, что на вершине их ждет нечто невероятное: сказочной красоты рассвет, раскинувшаяся под ногами вселенная, волшебное вино из тех самых пресловутых одуванчиков наконец. Все то, о чем говорил в Атланте двукратный олимпийский чемпион Денис Панкратов, еще не понимая толком, что дорога с олимпийской вершины всегда ведет вниз: «Думал, случится что-то невероятное, а ничего не произошло…»
Классным тренерам подобные иллюзии свойственны в гораздо меньшей степени. Они все прекрасно знают и про вершину, и про одуванчики, и про то, что победа – отнюдь не начало новой жизни, а всего лишь конечная точка прежнего пути. Просто спортсмен, получив вожделенную медаль, может вообще уйти из спорта, использовав награду как трамплин, а тренер в лучшем случае пойдет на новый виток – с новыми подопечными.
В этом смысл их жизни, и не сторонним зрителям судить, стоит ли большой спорт тех жертв, что приносит ему на алтарь тренерская братия. Это они, а не мы, горстями глотают таблетки, спрятавшись от своих спортсменов в раздевалках, и на их, а не на наши сердца ложатся рубцами перенесенные на ногах инфаркты.
Главный тренер женской волейбольной сборной Николай Карполь получил инфаркт из-за того, что его команде на Олимпийских играх в Сиднее досталось серебро. Главного тренера российских лыжников Александра Грушина едва успели снять с рейса из олимпийского Солт-Лейк-Сити: у него в самолете открылась язва желудка. Прямо на трибуне, наблюдая за игрой своей команды в мае 2002-го, получил обширный инфаркт великий футбольный тренер Валерий Лобановский. На чемпионате мира по фигурному катанию скончался в 1997-м легендарный итальянец Карло Фасси, и перечень этих трагедий можно продолжать долго.