Самой неприятной штукой Олимпиады оказался гуляющий по Пхенчхану желудочный вирус. Оргкомитет каждый день публиковал релиз о количестве заболевших и обратившихся за помощью к местным врачам. Число инфицированных быстро перевалило за сотню и продолжало увеличиваться.
Причина бедствия стала очевидной быстро: корейцы установили во всех временных пресс-центрах бойлеры для приготовления кофе и чая. Высокие блестящие цилиндры были снабжены пультами управления, но почему-то организаторам не пришло в голову проставить температуру кипения. Вода нагревалась градусов до семидесяти, после чего кипятильник отключался. По факту горячая вода оставалась сырой. Достаточно было пару раз отхлебнуть из котелка, и, как быстро научились шутить пострадавшие: «Добро пожаловать в клуб засранцев».
Впрочем, этому быстро нашлось противоядие: корейский «доширак», который бесплатно предоставляли журналистам в пресс-центрах, содержал совершенно смертельное для любой заразы количество жгучего перца. Впору было беспокоиться не о расстройстве желудка, а о язве.
В верхнем олимпийском кластере царил немыслимый, убийственный холод. Журналисты по долгу службы безропотно спускались из относительно теплого пресс-центра в огороженную барьерами микст-зону стадиона и мысленно молились, чтобы никто из спортсменов туда ненароком не зашел и не пришлось бы снимать перчатки и заледеневшими пальцами нажимать кнопки диктофонов. Спортсмены точно так же обходили микст-зоны по большой дуге и исчезали в раздевалках – греться. Один из двух тренеров российской сборной по биатлону Николай Загурский как-то заглянул в пресс-центр.
– Вы уж не обижайтесь, но мы строжайше запретили ребятам подходить на улице к прессе. Все общение – только в помещении, если для этого есть возможность. Вы ведь любите выдергивать спортсменов, чтобы они что-то прокомментировали? Сейчас это создает слишком большой риск переохладиться и заболеть, а мы не имеем права рисковать никем из спортсменов – они у нас и так наперечет…
То, что лидеров российской команды лишили участия в Играх, в определенном смысле можно было даже считать благом: по ходу сезона спортсмены выступали так, что становилось ясно: надеяться на то, что на Играх результат окажется иным, уже не приходится. А вот то, что Корея осталась без величайшего биатлониста современности Уле Эйнара Бьорндалена, категорически не укладывалось в сознании.
Собственно, без Бьорндалена остались все мы. Все, кто так или иначе связан с биатлоном, прекрасно понимали, что уход Великого не за горами, более того, были готовы к этому, но в горле стоял комок, и не было слов. Даже странно: за десять лет до Пхенчхана, когда я разговаривала с Бьорндаленом на одном из этапов Кубка мира в австрийском Хохфильцене, он совершенно без надрыва рассуждал о том, что на протяжении достаточно долгого времени собирался объявить крайней точкой спортивной карьеры Игры в Ванкувере. Потом передумал, решил остаться до Игр в Сочи. По его словам, ему просто стало интересно: возможно ли в сорок лет при правильном к себе отношении продолжать показывать высокие результаты?
«Правильное» отношение обернулось для Уле Эйнара за десять последующих лет индивидуальным серебром и эстафетным золотом Ванкувера и еще двумя золотыми олимпийскими медалями Сочи. И десятью высшими титулами, завоеванными на чемпионатах мира. Мир был готов проводить Уле Эйнара в 2014-м, но он остался еще на два года. В биатлонных кругах решение великого норвежца объясняли тем, что Бьорндален якобы дал обещание президенту Международного союза биатлонистов Андерсу Бессебергу не испортить ему грандиозный домашний праздник – мировое первенство-2016 в Холменколлене. Он и не испортил: участвовал во всех гонках и завоевал, помимо эстафетного золота, два индивидуальных серебра и бронзу. И… снова остался в спорте.
Почему же после всех этих неоднократных репетиций завершения великой карьеры было так тяжело смириться с тем, что эпоха Бьорндалена все-таки уходит? Наверное, потому, что завершение карьеры самым выдающимся биатлонистом современности не должно было развиваться по столь дьявольски беспощадному сценарию.
Для того чтобы получить место в олимпийской команде, великому норвежцу нужно было всего один раз попасть в призеры этапа Кубка мира. В любом из индивидуальных стартов. Он не смог. Потом, когда Уле Эйнар официально объявит об уходе, он объяснит свое решение тем, что еще летом у него диагностировали сердечную аритмию, и на семейном совете было решено не играть с огнем. Но в середине января думалось о другом. О том, что спортсмен, сколь бы велик он ни был, очень редко бывает в состоянии осознать, что пора остановиться. Особенно когда его карьера настолько успешна. Любая даже не самая значимая победа заставляет верить, что ты все еще силен и азартен. К тому же человеческая психика устроена таким образом, что в нужный момент охотно обманывает себя. Тем более – в спорте, где признание, что ты слаб, равносильно концу жизни.
В олимпийском сезоне Уле Эйнар стал героем пятого этапа Кубка мира, еще не приехав в Рупольдинг. До этого он проиграл все кубковые старты и попал в ситуацию, когда у тренеров норвежской сборной не осталось вообще никаких аргументов в пользу того, чтобы продолжать сохранять за ветераном место в команде. Просто почему-то все были уверены, что череда кубковых неудач обязательно должна завершиться хеппи эндом. Мысли о том, что восьмикратный олимпийский чемпион не сумеет поехать на свои седьмые Игры, не допускал никто – она казалась просто кощунственной.
Когда мы беседовали на эту тему с четырехкратным олимпийским чемпионом Рикко Гроссом, он сказал:
– Прежде чем отказаться от такого атлета, я бы на месте норвежских тренеров очень хорошо подумал и взвесил бы кучу вещей. Бьорндален – не просто талисман норвежской команды, он – основа ее командного духа. Все спортсмены: Свендссен, оба Бе, все прочие – на протяжении многих лет постоянно смотрели на Бьорндалена: как он тренируется, как выступает в соревнованиях, как стреляет, как себя ведет в той или иной ситуации. Не говоря уже о том, что каждый из биатлонистов хотя бы раз в своей жизни отчаянно жаждал обыграть именно Уле Эйнара. У него так или иначе учились все. Но… – Гросс замолчал, обдумывая сказанное. И с грустью добавил: – Для любого атлета очень важно вовремя остановиться. Всегда плохо, когда великая карьера заканчивается тем, что ты не смог пройти квалификацию…
В индивидуальной гонке того этапа Кубка мира Бьорндален финишировал сорок вторым. Формально это означало, что биатлонист окончательно потерял шанс быть отобранным на Олимпийские игры, но не прошло и суток, как стало очевидно, что история не завершена: в поддержку восьмикратного олимпийского чемпиона встала вся Норвегия, и по реакции норвежского тренера Зигфрида Мазе, наотрез отказавшегося комментировать в Рупольдинге любую связанную с Бьорндаленом информацию, стало понятно, что прессинг на тренерский штаб идет нешуточный. Наиболее распространенным предложением решения проблемы из тех, что преподнесла читателям пресса, было следующее: имена пяти норвежских спортсменов называются согласно рейтингу, а заслуженный ветеран получает вакансию джокера. Своего рода wild card.
Тренерскую омерту несколько разбавили выступления спортсменов: Эмиль Хегле Свендссен и Йоханнес Бе в своих интервью говорили журналистам, что очень сочувствуют Уле Эйнару и готовы всячески его поддержать в случае, если он все-таки окажется в олимпийском составе.
Неясным осталось одно: готов ли получить место такой ценой сам Бьорндален.
В том давнем разговоре с великим чемпионом в Хохфильцене я спросила норвежца о его отношениях с самым непримиримым соперником – французом Рафаэлем Пуаре. Эта парочка в биатлоне тех лет вообще была особенной: именно благодаря им на биатлон перестали смотреть как на вид спорта для неудавшихся лыжников: мало того, что Уле Эйнар и Раф взвинтили скорости до небывалого уровня, оба периодически еще и заявлялись в чисто лыжных соревнованиях, причем играли там не последнюю скрипку.
Пуаре завершил карьеру в 2007-м, став в восьмой раз чемпионом мира. Его последней гонкой стал масс-старт на заключительном этапе Кубка мира в Холменколлене. Гонку выиграл Бьорндален, опередив соперника на финише. Точнее – на фотофинише: норвежская лыжа оказалась всего на три сантиметра впереди французской.
Тогда много говорилось о том, что Бьорндалену, конечно же, следовало попридержать ход, позволить Пуаре уйти из биатлона победителем. Но стоило мне заговорить об этом в интервью, норвежец отрезал: «Я никогда в жизни не поступил бы таким образом. Это было бы нечестно по отношению к Рафаэлю – он великий спортсмен и не заслужил того, чтобы к нему относились с жалостью и снисхождением».
Чем больше я думала о возможном решении норвежской федерации биатлона в отношении Бьорндалена, тем отчетливее понимала, что он точно так же, как за одиннадцать лет до этого Пуаре, не заслуживает жалости и снисхождения. Что самое унизительное, что могут сделать для великого спортсмена в Норвегии, – подарить ему этот незаработанный олимпийский шанс. Предложить олимпийскую вакансию с жалостью и сочувствием и дать миру возможность увидеть, как Бьорндален ее возьмет. Возможно, он и взял бы: в подобной ситуации очень трудно оставаться сильным, не ухватиться за протянутую соломинку. К счастью, написанный судьбой сценарий не пошел по этому пути.
Парадокс, но этот самый горький для восьмикратного олимпийского чемпиона сезон показал миру прежде всего Бьорндалена-человека. Относительно чемпионского характера все было сказано и продемонстрировано гораздо раньше. Причем даже не в Сочи, где сорокалетний Уле Эйнар завоевывал свою восьмую золотую медаль, и не через два года, когда он стоял на пьедестале чемпионата мира в Холменколлене, принимая из рук короля Норвегии свой двадцатый высший трофей. То, что этот паренек в биатлоне надолго и всерьез, лично мне стало ясно на Играх в Нагано, где самая первая олимпийская гонка была отменена из-за погодных условий. Ее отменили в тот самый момент, когда чисто отстрелявшийся Бьорндален уже почти что забрал это золото – самое первое из восьми.