Ш. С., К. С.), никакое из них не является действительным. Возможно, что знание его действительно, то есть действительно получение образов познаваемого в его сущности, однако все они необходимо являются возможно существующими».
Углубляющийся религиозный релятивизм Хайяма простирается не только на существование, но и на несуществование: относительно не только первое, но, безусловно, и второе. «Узнав, что существование относительно, так же как единство и другое познаваемое, ты узнал, что и несуществование и его состояния с точки зрения познания относительны».
Когда б ты жизнь постиг, тогда б из темноты
И смерть открыла бы тебе свои черты.
Теперь ты сам в себе, а ничего не знаешь, —
Что ж будешь знать, когда себя покинешь ты?
Сама логика последовательных рациональных рассуждений Хайяма приводит его к выводу, что небытие заложено в сути вещей. Существование — потенциально, вероятно, а вот несуществование — закономерность: «…все возможно существующее имеет сущность для разума, которую разум познает… Вместе с тем он познает, что свойство существования присуще ему извне (в конечном счете обусловливаясь ниятом (намерением) Аллаха. — Ш. С., К. С.). Если свойство существования присуще ему извне, то необходимо, чтобы свойство его несуществования было бы присуще ему по его сущности. Но свойство, присущее вещи по ее сущности, предшествует по порядку ее свойству, присущему ей извне. Таким образом, свойство несуществования, присущее возможно существующей сущности, предшествует по порядку свойству ее существования».
Опираясь на используемую им понятийную схему, Омар Хайям делает вывод о фатальной неизбежности небытия: «…возможно существующая сущность категорически (выделено нами. — Ш. С., К. С.) не может быть причиной существования без того, чтобы не быть несуществующей, или средством, или чем-нибудь другим, являющимся возможно существующим».
Эта мысль, этот мотив один из наиболее часто встречающихся в рубайяте Омара Хайяма.
Слышал я: под ударами гончара
Глина тайны свои выдавать начала.
«Не топчи меня! — глина ему говорила. —
Я сама гончаром была лишь вчера».
Из всех, которые ушли в тот дальний путь,
Назад вернулся ли хотя бы кто-нибудь?
Не оставляй добра на перекрестке этом:
К нему возврата нет — об этом позабудь.
Ужели бы гончар им сделанный сосуд
Мог в раздражении разбить, презрев свой труд?
А сколько стройных ног, голов и рук прекрасных,
Любовно сделанных, в сердцах разбито тут?
Удивленья достойны поступки Творца!
Переполнены горечью наши сердца,
Мы уходим из этого мира, не зная
Ни начала, ни смысла его, ни конца.
Глава IVБУДЬ ВСЕГДА ГОТОВ К НЕОЖИДАННОСТИ!1092–1104
А сколько поколений, живших до них, подвергли Мы гибели! Разве ощущаешь ты теперь хотя б кого-нибудь из них или слышишь от них хоть отзвук слабейший?
О, как безжалостен круговорот времен!
Им ни один из всех узлов не разрешен:
Но, в сердце чьем-нибудь едва заметив рану,
Уж рану новую ему готовит он.
Под этим небом жизнь — терзаний череда,
А сжалится ль оно над нами? Никогда.
О нерожденные! Когда б о наших муках
Вам довелось узнать, не шли бы вы сюда.
Нужно быть сильным, чтобы с твердой волей идти по дороге, выбранной тобой. Но еще большая сила и человечность нужны, чтобы самому отказаться от привычного пути, даже тогда, когда не видно другой дороги.
Черной и пасмурной выдалась пятница 12 рамазана 485 года хиджры (16 октября 1092 года). Накануне вечером над городом пронесся сильный ветер, ночью прошел дождь. Но не такой, какой был всего три недели назад, — редкий дождь ушедшего лета.
Этот же дождь принес с собою весть о скорой и сырой зиме. С утра люди озабоченно смотрели на небо и сильнее кутались в кабы и халаты. Свинцово-черные тучи, пригнанные ветром с севера, устроили там, наверху, настоящий дьявольский шабаш. Редко выпадает год таким, но именно поэтому люди научились определять его.
Багдад… Один из древних и крупных городов, столица халифата — мира ислама. Издавна здесь проходил караванный путь из Месопотамии в Иран. Славится поэтому он своими базарами, ремесленными рядами, шумным людским морем. Но в этот день город словно подменили. Он в оцепененье.
И страшные, очень страшные (если не сказать преступные) слухи крались во второй половине дня по благословенному Багдаду. Они ползли вкрадчиво, как дикая кошка на охоте, но распространялись с быстротой бегущей антилопы. Они заполняли собой, словно передержанное в тепле тесто, все улицы, углы, закоулки города, проникали в самые далекие ханаки.
В одних домах люди, услышав известие, бросались к дверям (правда ли?), потом взволнованно ходили из угла в угол, обдумывая, что же теперь будет. Иные плакали. Повсюду стала работа. В других домах с удовлетворением потирали руки, и мужчины едва скрывали в усах и бороде улыбку удовольствия. И это у них получалось.
Но слухи оказались истинными.
Поздно вечером в одном из караван-сараев свидетель случившегося рассказывал любопытствующим:
— Было это так. Преславный визирь Низам аль-Мульк кончил трапезу во дворце халифа. Все знали, что сейчас он выйдет, а значит, будут хорошие подаяния. Я тоже решил поживиться двумя-тремя монетками. В такую сырую погоду пустое брюхо особенно настойчиво поет свою тоскливую песню. Поэтому когда появился тахт-раван[32] великого визиря, я был к нему ближе других. Рядом со мной оказался какой-то странный человек в обличье дервиша, и я еще вспомнил разговоры, что в суфиев наряжаются и проходимцы, чтобы иметь незаслуженные почести, посягать на чужих жен. Этот держал руки где-то в глубине своих лохмотьев, и хотя мне было вовсе не до того, я успел разглядеть его обросшее лицо, которое выражало и покорность, и смирение, и какую-то отрешенную решимость.
— Какой ты наблюдательный! — не то с иронией, не то с недоверием сказал кто-то из слушавших.
— Да какая там наблюдательность! — поспешно и испуганно отреагировал бродяга. — Я увидел то, что слепому бросилось бы в глаза! Будь он таким же нищим, как я, мне было бы трижды наплевать на него — мой соперник, которого надо опередить и обхитрить, вот и все.
Ну, ладно. Дальше было вот что. Этот человек приблизился к паланкину, когда мы бросились собирать монетки. Стража хотела было его остановить, но великий визирь дал знак пропустить дервиша, или того, кто прикидывался им. Ведь всем присутствующим известно, с каким почтением наш султан, известный всему миру своей мудростью и доблестью Малик-шах, и сам Низам аль-Мульк относятся к суфиям. Человек приблизился к визирю и что-то сказал. Видимо, чтобы лучше расслышать его слова, едва различимые в жадном реве толпы, великий визирь Низам аль-Мульк наклонился к этому человеку. И слушайте, слушайте, что было дальше! Нищий дервиш с быстротой молнии выбросил из своих лохмотьев руку, и, как ни был сумрачен день, в его руках блеснул кинжал из дамасской стали. Еще мгновение — и клинок по самую рукоятку вошел в грудь визиря, прямо в сердце! Толпа онемела от ужаса. В наступившей тишине я услышал предсмертный хрип Абу Али Хасана Низам аль-Мулька, да будет благословенной его память! Удар откинул его назад. И он повалился бы навзничь, но судорога прижала его к верхней части дверного проема паланкина. Здесь он и принял смерть. Стеклянные глаза визиря смотрели на оцепеневший от ужаса народ. А из глубокой раны хлестала кровь…
Потом раздался душераздирающий крик… Кинувшегося было бежать дервиша стража схватила, а может, он споткнулся и это помогло телохранителям поймать его. Последнее, что я видел, — страшное лицо начальника стражи. Он и двое его помощников находились в центре толпы. Все трое были высокого роста и поэтому возвышались над людом. Но внизу, на земле, дервиш не был виден. Начальник стражи в ярости поднимал и со всей силой вонзал во что-то свое копье. И так до бесконечности…
Нищий постоялец караван-сарая обладал даром рассказчика, и его слушали затаив дыхание. Наверное, каждый так или иначе чувствовал, что в стране происходят какие-то важные события, ведется невидимая, но яростная борьба.
По мнению историка Ибн аль-Асира, смерть великого визиря была предопределена прежде всего внутриполитическими факторами в верхах сельджукского государства. А поводом послужило то, что своего внука Османа Низам назначил раисом Мерва. «Туда же султан послал Кудана в качестве наместника… Молодость и самонадеянность Османа и то, что он полагался на своего деда, рассчитывая на его помощь, повели к тому, что он арестовал его (Кудана. — Ш. С., К. С.) и наказал его, но потом освободил. Тот с жалобой о помощи направился к султану».
Для Малик-шаха это событие стало последней каплей в его отношениях со своевольным визирем. Он отправил к гордому старику нескольких своих вельмож и велел передать: «Если ты мой заместитель и находишься под моей властью, то тебе следует придерживаться границ подчинения и заместительства. И вот эти твои сыновья, каждый из них владеет большим округом и правит большой областью, но, не удовлетворяясь этим, они переходят в дела расправы и в жажде власти дошли до того, что они совершили то-то и то-то».
Не выдержал и Низам аль-Мульк: «Скажите султану: если ты не знал, что я соучастник твой в царстве, так знай, что ты достиг этого своего положения только благодаря моим мероприятиям и моему мнению». И продолжал: «Разве он не припоминает, что в то время, когда был убит его отец, я устроил его дела и уничтожил восставших против него из его семьи и других… Он в то время хватался за меня, не обходился без меня и не противоречил мне. Но когда я уже направил дела и объединил мнения в его пользу, завоевал ему города — близкие и дальние — и подчинились ему страны близле