Так началась пятилетняя фаза ожесточенной междоусобицы между Беркьяруком и Мухаммадом, которому помогал его брат Санджар. Война то разгоралась, то стихала непрочным миром, чтобы вновь вспыхнуть с еще большим ожесточением.
В мае 1100 года на берегу реки Сефид-руд, недалеко от Хамадана, произошло сражение между войсками Мухаммада и Беркьярука. Последний был наголову разбит и бежал с пятьюдесятью всадниками в Нишапур, где надеялся получить поддержку своего сторонника — правителя города Хабаши.
В апреле 1101 года состоялась новая битва между соперниками. Теперь соотношение сил оказалось иным: Беркьярук сумел за год без малого собрать пятьдесят тысяч воинов, а Мухаммад — только пятнадцать тысяч. Беркьярук, естественно, одержал победу, Муайид аль-Мульк попал в плен. Мстя за свою мать, Беркьярук собственноручно зарезал бывшего своего советника.
О следующем событии историк аль-Хусайни пишет: «Они сошлись [для сражения] у города Рудравара, но затем разошлись без боя и договорились о мире, который [вслед за тем] был заключен». Султаном оставался Беркьярук, а Мухаммад — наследником. Но последнего такое решение не удовлетворило, и он приказал умертвить тех своих эмиров, которые выступили инициаторами перемирия. Новый этап войны стал неизбежен.
Четвертое сражение между братьями произошло в апреле 1102 года. Недалеко от Рея Беркьярук разбил Мухаммада, а казна последнего была разграблена. Прибыв в Исфахан, Мухаммад стал поспешно укреплять город, восстановив стены и окружив его рвом.
У Мухаммада было теперь всего тысяча сто всадников и пятьсот пехотинцев. Под знаменами Беркьярука собралось пятнадцать тысяч всадников. Осада продлилась до ноября, в городе съели всех лошадей и верблюдов. Аль-Хусайни отмечает: «Мухаммад испытал в этом городе большие беды». Однако ему все же удалось выбраться из осажденного города с небольшим отрядом и бежать.
После очередного поражения Мухаммада был заключен договор, который формально закрепил разделение государства. Кроме Азербайджана и Северной Армении Мухаммад получил еще Месопотамию с Мосулом и Сирию, а также верховенство над Санджаром, которому был отдан весь Хорасан. Таким образом, Беркьярук удержал за собой лишь территорию страны от Багдада и Басры до границы Джурджана также с полными правами верховной власти. Такой невыгодный для Беркьярука мир был обусловлен двумя причинами: истощением его финансовых ресурсов и начавшейся у него чахоткой.
В результате пятилетней ожесточенной внутренней войны Иран и Ирак оказались в состоянии страшнейшей разрухи. Поскольку города, населенные пункты и целые провинции часто переходили из рук в руки, население подвергалось непрерывным грабежам. Воюющие армии подчистую вывозили продовольствие, безжалостно обрекая на голодную смерть целые округа. Историки пишут, что в этот период в целом ряде провинций случаи каннибализма не были редкостью.
Опустошение и разорение привели к резкому росту напряженности в обществе. Неуклонно расширялось в этот период исмаилитское движение. В 1099–1100 годах войска Хасана Саббаха без боя овладели крепостью Гирдкух близ Дамгана. Здесь проходили важные караванные пути. Исмаилитская ересь проникла вскоре и в самое сердце государства — ее столицу Исфахан. Деятельностью исмаилитов в этом городе руководил сын Абд аль-Малика Атташа — Ахмед. «У этого Абд аль-Малика Атташа был сын по имени Ахмед. Во времена своего отца он занимался торговлей холстом. Он заявлял, что мазхаб и веру отца отрицает и от него отрекается. Когда его отец бежал, его по этой причине не разыскивали», — сообщает Равенди. Это один из примеров приема «та-кийа» — когда исмаилит в случае опасности скрывает свои истинные убеждения и даже открыто от них отрекается.
В городах Хорасана и Ирака усилились ожесточенные вооруженные столкновения между представителями различных мазхабов и сект. Все чаще стали происходить под религиозными лозунгами кровопролитные бои между различными племенами, этническими группами. XI век вообще оказался небывало обильным в исламском мире на формально религиозные распри, которые часто служили лишь лицемерной ширмой борьбе за вполне конкретные материальные богатства и блага. Но последнее десятилетие в этом отношении выдалось особенно значительным.
Всюду, во всех слоях деградирующего мусульманского социума царила атмосфера ожесточения, подозрительности, неуверенности в завтрашнем дне. Как всегда бывает в периоды социальных и социально-психологических кризисов, в халифате утрачивались общепринятые ценности справедливости, дружбы, разума, добра, человеческого участия. Наблюдая за тем, что происходило вокруг, Хайям с горечью писал:
Тот, кто следует разуму, — доит быка,
Умник будет в убытке наверняка!
В наше время доходней валять дурака,
Ибо разум сегодня в цене чеснока.
Встань и полную чашу налей поутру,
Не горюй о неправде, царящей в миру.
Если б в мире законом была справедливость —
Ты бы не был последним на этом пиру.
В этом мире не вырастет правды побег.
Справедливость не правила миром вовек.
Не считай, что изменишь течение жизни.
За подрубленный сук не держись, человек!
Так как разум у нас в невысокой цене,
Так как только дурак безмятежен вполне —
Утоплю-ка остаток рассудка в вине:
Может статься, судьба улыбнется и мне!
О небо, я твоим вращеньем утомлен,
К тебе без отклика возносится мой стон.
Невежд и дурней лишь ты милуешь — так знай же:
Не так уже я мудр, не так уж просвещен.
Насилие, клевета, доносы, всепроникающий страх становятся симптомами все более углубляющегося разложения общества, охватывают все группы населения.
В этом мире глупцов, подлецов, торгашей
Уши, мудрый, заткни, рот надежно зашей,
Веки плотно зажмурь — хоть немного подумай
О сохранности глаз, языка и ушей!
Если вдруг на тебя снизошла благодать —
Можешь все, что имеешь, за правду отдать.
Но, святой человек, не обрушивай гнева
На того, кто за правду не хочет страдать!
Понятия мусульманской морали заменяются грубым приказом силы, которая воплощается в какой-либо узкой группе, клане, организации, личности.
Если есть у тебя для житья закуток —
В наше подлое время — и хлеба кусок,
Если ты никому не слуга, не хозяин —
Счастлив ты и воистину духом высок.
Миром правят насилие, злоба и месть.
Что еще на земле достоверного есть?
Где счастливые люди в озлобленном мире?
Если есть — их по пальцам легко перечесть.
Вы, злодейству которых не видно конца,
В Судный день не надейтесь на милость Творца!
Бог, простивший не сделавших доброго дела,
Не простит сотворившего зло подлеца.
Эти пять-шесть лет, с 1098 по 1104 год, пожалуй, наиболее трагичный период в жизни Омара Хайяма. После того как его покровитель Муайид попал в опалу, а затем перешел на сторону злейшего противника Беркьярука, Омар для султана и его сторонников превратился в одиозную фигуру: если и не в прямого врага, то, во всяком случае, в достаточно подозрительную личность. Его опасались, ненавидели, сторонились. Уже по одной этой причине Омар Хайям мог оставить всякие надежды на возобновление работы Исфаханской обсерватории. Но даже если бы двор Беркьярука относился к нему с симпатией, денег он все равно бы не получил: кому нужны звезды на небе, когда деньги требуются на подарки эмирам, создание новых армий, укрепление сети осведомителей и агентов?
Скажи, за что меня преследуешь, о небо?
Будь камни у тебя, ты все их слало мне бы.
Чтоб воду получить, я должен спину гнуть,
Бродяжить должен я из-за краюхи хлеба.
Впрочем, Мухаммаду и Санджару тоже дела не было до бывшего надима их отца, до какой-то обсерватории. Шла ожесточенная борьба за власть, а в такое время о будущем, об истине, о справедливости мало кто из властителей задумывается.
Травля Хайяма шла и с другой стороны. В это время позиции официозного, ортодоксального мусульманского духовенства существенно укреплялись. Столкнувшись с расширяющейся оппозицией исмаилитов, суннитские факихи усилили свое наступление, преследуя и открытых, и тайных своих противников. В их числе, естественно, был и Омар Хайям. Все громче на публичных религиозных диспутах его обвиняли в батинитской ереси, неуважении к шариату, и даже ширке (здесь: неверный). Порой, когда он проходил по улицам Исфахана, многие с ненавистью плевали ему вслед, бросали в него камнями, раздавались и открытые угрозы.
Безучастно глядит небосвод голубой,
Как под ним мудрецов истребляет разбой:
Тесно чаша с бутылью слились в поцелуе,
Хлещет кровь между ними багряной струей.
О мудрец! Если тот или этот дурак
Называет рассветом полуночный мрак —
Притворись дураком и не спорь с дураками.
Каждый, кто не дурак, — вольнодумец и враг!
Но чаще Хайям даже не замечал возрастающей опасности для своей жизни. Он долгими часами бродил по городу, разграбленному, голодающему, но все же не сломленному. Исчезли пышные и богатые базары, цветастое и многоязычное людское море на улицах, закрылись караван-сараи.
Голод собирал свою богатую жатву. Толпы нищих заполняли центральные улицы города, именем милостивого Аллаха прося хоть кусочек хлеба. Многие просто лежали, окруженные роем мух. Хайям понимал, что они уже не доживут до следующего утра, а их трупы вывезут за город и сожгут.
Кто-то дернул Омара Хайяма за его износившийся халат. Он повернулся. Мальчик лет пяти-шести с гноящимися воспаленными глазами молча протягивал к нему руку. Другой рукой он держал слепого истощенного старика. Если бы остальные нищие увидели, что Хайям дает милостыню, то он был бы растерзан. Поэтому Хайям незаметно кивнул мальчику и медленно пошел дальше, а у небольшого проулка свернул. Здесь он вытащил из кармана один из последних своих дирхемов и протянул мальчику. Тот молча взял деньги и отдал слепому. Старик, почувствовав, что им улыбнулась редкая удача