Не догадываясь о семейной трагедии всегда молчаливого Омара Хайяма, его стали осуждать за холостую жизнь.
Потом поняли, что долгая жизнь при дворе султана не принесла ему особых доходов: «У него нет даже вздоха, чтобы обменять на стон. Несчастный философ: в семи небесах одной звезды не имеет».
Затем всем стало вдруг ясно, что Хайям в опале: «Солнце-то нашего мудреца того… пожелтело».
Необычное, непонятное и необъяснимое, а именно таким предстал перед высокородными нишапурцами Хайям, всегда вызывает раздражение. Поэт и философ и здесь стал мишенью для насмешек, издевательств, бессовестной клеветы со стороны врагов и завистников. Какой-то блаженный говорил про него: за долгие годы службы в таком месте не накопил и лишнего динара, чтобы беззаботно встретить старость. Уж они-то своего бы не упустили. Брызгая слюной, визжали тупоголовые «ревнители веры» и шарлатаны, называвшие себя учеными. В чем только они не упрекали Хайяма! В вероотступничестве, вольнодумстве, ереси.
Вероятно, именно к этому периоду жизни относится эпизод, описанный историком XIII века Закарией Казвини в книге «Асар аль-Билад»: «Рассказывают также, что один из факихов приходил ежедневно к Омару перед восходом солнца и под его руководством изучал философию, на людях же отзывался о нем дурно. Тогда Омар созвал к себе в дом всех барабанщиков и трубачей, и когда законовед пришел по обыкновению на урок, Омар приказал им бить в барабаны и дуть в трубы, и собрался к нему со всех сторон народ. Омар сказал: «Внимание, о жители Нишапура! Вот вам ваш алим: он ежедневно в это время приходит ко мне и постигает у меня науку, а среди вас говорит обо мне так, как вы знаете. Если я действительно таков, как он говорит, то зачем он заимствует у меня знание; если же нет, то зачем поносит своего учителя?»
Небольшой эпизод из жизни Хайяма, не очень-то характерный для него. Известно ведь, до какой степени доходит наглость людей злых и жестоких, нападающих на того, кто не похож на них и к тому же молчаливо сносит удары. От этого они становятся еще свирепее. Быть может, обидчик поэта был всего лишь жалкой пешкой в большой игре. Высмеяв на людях этого горе-юриста, Хайям таким образом сделал своего рода предупреждение всем своим врагам. И еще одно: знатоками шариата обычно становились люди из состоятельных семей. Значит, и сплетни этот факих распространял в своей среде, среди людей состоятельных. Возможно, в нишапурский период Хайяму пришлось еще не раз применить подобный способ защиты против недругов, каждый раз придумывая, однако, что-то новое. И не потому ли, по словам аль-Бейхаки, Омар Хайям «имел скверный характер»? А историк Шахразари сообщает, что ученик Хайяма Абу-ль-Хатим Музаффар аль-Исфазари «к ученикам и слушателям был приветлив и ласков в противоположность Хайяму».
А с чего ему было быть «приветливым и ласковым»? Как ни старался убежать от людских толков Хайям, он часто оказывался в центре внимания приближенного к власти духовенства Нишапура. Его травят, к нему в виде учеников подсылают провокаторов, чтобы потом на каждом углу поносить ученого. Такая жизнь не могла не наложить отпечатка на образ мыслей Хайяма. Он стал еще более избегать людей, не доверять им, проводил время среди книг, в долгих и тяжелых размышлениях над сущностью и быстротечностью жизни с ее суровыми законами.
Рука невольно тянулась к перу. На бумагу выливались лаконичные четверостишия с законченной мыслью. Они полны горечи и разочарования. Поэт советует избегать встреч даже с друзьями, не знаться ни с кем и самому оставаться в неизвестности, ибо это единственный способ обеспечить себе безопасность.
Вокруг Хайяма рой врагов несметен,
Отшельник станет жертвой грязных сплетен.
Пусть ты талантом Хызр или Ильяс[37],
Но счастлив тот, кто всюду незаметен.
Видимо, на учеников, подосланных с провокационными целями, или на подкупленных бывших друзей, променявших дружбу на золото, намекает это четверостишие:
Ты к людям нынешним не очень сердцем льни,
Подальше от людей быть лучше в наши дни.
Глаза своей души открой на самых близких,
Увидишь с ужасом: тебе враги они.
Но когда становится уж совсем невмоготу, он пишет:
Если от жизни достались мне
Хлеба кусок да вода в кувшине,
Разве же должен я быть слугою
Того, кто глупее меня втройне?
Двуличие, лицемерие, ложь, подлость, невежество, переходящее в хроническую нищету духа, угодничество перед сильными мира сего — вот что правит человеческим миром. И если ты следуешь этим гнусным житейским правилам — будешь уважаем и чтим джиннами в человеческом обличье.
Я научу тебя, как всем прийтись по нраву:
Улыбки расточай налево и направо,
Евреев, мусульман и христиан хвали —
И добрую себе приобретешь ты славу.
Но кто же скажет, кто ответит, почему он создан таким, этот мир? Ведь Всемогущий Аллах говорит, что Он создал людей не для забавы… В чем же цель этого мира? Можно ли в нем что-то изменить и как? Или все фатально и окончательно предопределено? Почему надо все время подличать, и угождать, и унижаться в ожидании милостей? Почему так? Почему прежде надо быть искусным интриганом, ловко расставлять сети своим ближним, чтобы они не опередили тебя, а потом уже быть ученым и поэтом? Но в том-то и дело, что звание познающего несовместимо с понятиями «клеветник», «угодник», «лицемер». Их, настоящих ученых, «осталась малочисленная, но многострадальная кучка людей». А остальные… Что ж остальные, их истинным призванием оказалось другое ремесло — угодничество и низкопоклонство. А другие (о, мерзавцы!) еще тешат себя надеждой, что им откроются тайны мироздания, и строят свое благополучие на костях преданных и проданных ими товарищей.
Когда б я властен был над этим небом злым,
Я б сокрушил его и заменил другим,
Чтоб не было преград стремленьям благородным
И человек мог жить, тоскою не томим.
Можно ли сокрушить этот мир? Увы, вряд ли… Сокрушить и что предложить людям взамен? Можно тысячу раз написать: «Чтоб не было преград стремленьям благородным и человек мог жить, тоскою не томим». Но способно ли действительно существовать в подлунном мире такое человеческое общежитие?..
Несправедливость и неправда живут со времен оных, и нет признаков, что они когда-нибудь исчезнут. Так думает Хайям, не находя выхода из обступившего его мира зла. И пишет, пишет рубаи — на обложках книг, случайных листках. Увы, прекрасной самаркандской бумаги, которой обеспечивал ученых султан Малик-шах, уже и в помине нет. А покупать ее нынче довольно накладно. Вот и приходится писать на чем придется.
Иногда листки пропадают: то ли ученики уносят, то ли сам Хайям оставляет их где-нибудь по рассеянности. Но уже через некоторое время имам вновь проклинает его с минбара в мечети, а у ворот дома собирается толпа и слышатся тупые выкрики: «Богохульник!», «Вероотступник!»… Укоряя себя за рассеянность, Хайям снова вынужден прикусить язык.
О тайнах сокровенных повсюду не кричи
И бисер знаний ценных пред глупым не мечи.
Будь скуп в речах и прежде взгляни, с кем говоришь.
Лелей свои надежды, но прячь от них ключи.
Теперь он старается еще глубже прятать сокровенные мысли от окружающих его ханжей и лицемеров, держать в тайне свои «сомнения в разумности порядка, существующего на небесах и на земле». В отчаянии у него вырывается:
Да пребудет со мной неразлучно вино!
Будь что будет: безумье, позор — все равно!
Чему быть суждено — неминуемо будет,
Но не больше того, чему быть суждено.
Простые люди Хайяма любили, помня, что его отец был ремесленником, как и многие нишапурцы. Отец шил палатки, а сын — «палатки мудрости». Для соседей он составлял прошения, помогал разрешать их споры, писал прошения, советовал, что следует говорить при разборе жалобы у кади. Вспомним эпизод с факихом, обучавшимся у Омара Хайяма. Вряд ли опальный поэт мог нанять на свои деньги трубачей и барабанщиков. Это были музыканты из ремесленных кварталов, которые сами любили шутки и развлечения подобного рода и пришли к ученому из большого уважения к нему. Кстати, акция публичного осмеяния неблагодарного человека глубоко народна в своей основе. Она вызвала живой отклик у людей, которые в массе своей были простыми мастеровыми, и реакция на нее была единодушной, как и ожидал Хайям.
А вспомним легенду о трех друзьях, в ней Хайям в народном представлении не алчущий золота чалмоносец, а бескорыстный мыслитель, философ, который всем сокровищам предпочел тернистый путь ученого. Но как же тогда быть с утверждением аль-Бейхаки, что он-де «был скуп»? Вероятно, оно относится к последней трети жизни, когда Хайям только приехал в Нишапур. Местные власти решили, что приехал богач, скопивший за долгую службу при дворе немалое состояние. Поскольку в глазах окружающих он выглядел человеком состоятельным, как это часто бывает, к нему стали наведываться просители, среди которых было много мулл. Одни просили в долг, другие просили выделить сумму на ремонт или постройку мечети, медресе. Увы, он их надежд не оправдал.
— О Омар, как тебя понять: про один и тот же предмет спора вчера ты говорил одно, сегодня утверждаешь обратное? Ты, я вижу, большой хитрец. А вот я тебя раскусил. Ты похож на того человека, который однажды известил всех, что его обокрали: вор унес подстилку, простыню, нижнее платье, чалму, скатерть… Когда же проверили, оказалось, что вор унес лишь набедренную повязку. И что же ответил на справедливые упреки этот человек? Он стал клясться, что сказал истинную правду, так как набедренная повязка заменяла ему все эти вещи. Ха-ха-ха… А еще ты напоминаешь того эмира,