акое незнание?»
«Трактат о всеобщности существования»: перечисляя «добивающихся познания», Хайям начинает с мутакаллимов, отводя им последнее место в своей классификации.
Причем он и не стремится скрыть своей иронии: «…мутакаллимы, которые согласны с мнением, основанным на традиционных доказательствах (выделено нами. — Ш. С., К. С.). Этого им хватает для познания Всевышнего Господа, Творца, имена Которого священны».
Сторонники калама, по сути, являлись теми же бездумными ортодоксами и также довольствовались буквалистскими доказательствами. Но эти аргументы, по мнению мутакаллимов, нуждались в логическом обосновании, то есть в рациональном методе, обосновывавшем схоластическую догматику. Что же касается общей картины мира, то здесь различия между чалмоносцами и мутакаллимами были совершенно незначительны. Хотя большинство мутакаллимов на словах вроде бы отвергали концепцию антропоморфизма, однако в реальной богословско-интеллектуальной борьбе фактически поддерживали языческую идею человекоподобного бога.
В своих философских работах Омар Хайям резко выступал против мутакаллимов. В рубайяте он продолжает ожесточенную полемику с ними.
В зависимости от особенностей в развитии мусульманской теологии и общей культуры той или иной страны сторонники калама проявляли различную степень гибкости для методологического обоснования схоластических воззрений. Например, в Мавераннахре концепция одного из крупных представителей калама, Абу-ль-Касима Самарканда выглядела следующим образом.
Слово Аллаха (то есть Коран) нераздельно связано с Ним и не создано. Всего человечеству ниспослано 114 священных книг: 5 °Cафу, 30 Идрису, 20 Ибрахиму (Аврааму), 10 Мусе (Моисею) до Пятикнижия, остальные — Пятикнижие, псалмы, Евангелие и Коран. Аллах говорил Джибрилу без звуков человеческой речи. Джибрил передавал Его слово Мухаммаду звуками человеческой речи, так же воспринимал и передавал его Мухаммад. Тем не менее Коран в точности передает слово Аллаха. Бумага, перо, чернила, переплет и произносимые людьми звуки созданы, содержание Корана не создано. Священные книги различны, но основное содержание их одно и то же, как в разных окнах неодинаково преломляется один и тот же солнечный свет.
Сила творения принадлежит одному Аллаху, человек ничего создать не может. Иман (веру) — первое условие для спасения — дает Всевышний; но Он никому не обязан давать иман. К тем, кому вера дана, Он милостив, к тем, кому не дана, только справедлив. Принять веру или отвергнуть ее есть действие человека; за это действие он подлежит награде или наказанию.
В хороших действиях человека Бог ему помогает, в дурных — только покидает его, то есть во втором случае роль Бога лишь пассивная. Одинаково ошибочны учения приверженцев кадара, то есть полной свободы человека, что ведет к предположению о бессилии Бога, и джабра, учения о предопределении Богом всех человеческих поступков, что ведет к оправданию неверных и грешников.
Остроумным образом Хайям использует этот последний тезис мутакаллимов против власть имущих:
Вы, злодейству которых не видно конца,
В Судный день не надейтесь на милость Творца!
Бог, простивший не сделавших доброго дела,
Не простит сотворившего зло подлеца.
Неверные и лицемеры прямо идут в ад на вечные муки, покаявшиеся перед смертью верующие — прямо в рай; верующих, умерших без покаяния, Бог, как пожелает, или направляет в рай, или наказывает в аду за грехи; после покаяния перед ними открывается рай. Адские муки умерших могут быть сокращены заступничеством Пророка Мухаммада и молитвами живых. Молиться следует за всех мусульман, каковы бы ни были их грехи; решение вопроса о тяжести греха следует предоставить Богу.
В ответ на эту профанизацию ислама, когда тайна смысла существования человека окончательно забывается в жадной обывательской суете по поводу рая и ада, Хайям издевательски вскрывает характер божества сторонников калама:
Не прав, кто думает, что бог неумолим,
Нет, к нам он милосерд, хотя мы и грешим.
Ты в кабаке умри сегодня от горячки —
Сей грех он через год простит костям твоим.
Стрелами своей иронии разит Хайям и созданную буйной фантазией истовых мутакаллимов картину загробного мира, населенного всевозможными духами зла. Ему попросту смешны измышления, противоречащие священному Корану, вроде тех, что у Иблиса (Сатаны) есть престол, откуда он рассылает своих гонцов, семьдесят раз в день приносящих ему сведения о всех людях. Когда к человеку приближается смерть, Иблис для захвата его души посылает семьдесят тысяч демонов. Аллах же, в свою очередь, посылает на каждого демона десять ангелов, но этой защитой пользуются только «люди Сунны», правоверные последователи Пророка. Фактически логика таких невежественных измышлений приводила к тому, что Иблис и бог мутакаллимов оказывались чуть ли не равными друг другу. Тем самым подспудно ставилось под сомнение положение о всемогуществе Аллаха и явным становился отход от таухида — основополагающего принципа ислама.
Такая антиисламская благоглупость не могла не вызвать у Хайяма резкой отповеди. И рождались строки, словно прямо вытекавшие из богохульских рассуждений мутакаллимов:
Владыкой рая ли я вылеплен иль ада,
Не знаю я, но знать мне это и не надо.
Мой ангел, и вино, и лютня здесь, со мной,
А для тебя они — загробная награда.
Сторонники калама, как и факихи-схоласты, игнорируя духовное ядро ислама, глубинное духовное знание ислама, фактически организовали странную и чудовищную торговлю. Они лицемерно и широковещательно обещали верующим, праведным и благочестивым мусульманам, награду в загробной жизни как раз в виде тех материальных благ, от которых предлагали отказаться на земле. Это противоречие, прямо вытекающее из чудовищного невежества чалмоносцев, стало объектом убийственной иронии Хайяма. Он задает закономерный вопрос: зачем запрещать то, что будет потом вознаграждением за такое воздержание?
Нам с гуриями рай сулят на свете том
И чаши, полные пурпуровым вином.
Красавиц и вина бежать на свете этом
Разумно ль, если к ним мы все равно придем?
В другом четверостишии Хайям предлагает обменять «прекрасную» загробную жизнь на наслаждения этого мира:
Вы говорите мне: «За гробом ты найдешь
Вино и сладкий мед. Кавсер и гурий».
Что ж, тем лучше. Но сейчас мне кубок поднесите:
Дороже тысячи в кредит — наличный грош.
Но Омар Хайям не просто высмеивает грубые, чувственные награды, якобы ждущие правоверных в раю. Не только издевательски пишет про «ужасы» ада. Он вычленяет из этой примитивной концепции рая и ада мутакаллимов социальную заданность, идеологический контекст, ту роль, которую эти взгляды играли в социальной жизни:
Никто не лицезрел ни рая, ни геенны;
Вернулся ль кто-нибудь в мир наш тленный?
Но эти призраки бесплотные — для нас
И страхов и надежд источник неизменный.
В некоторых рубаи Хайяма сарказм в отношении лицемерных, примитивных мифов о загробной жизни приобретает еще более конкретный характер. В нескольких четверостишиях он, например, едко иронизирует над картиной воскрешения мертвых в Судный день и над обрядом предания тела земле.
Чтоб обмыть мое тело, вина принесите,
Изголовье могилы вином оросите.
Захотите найти меня в день воскресения —
Труп мой в прахе питейного дома ищите.
Или:
«Надо жить, — нам внушают, — в постах и труде.
Как живете вы — так и воскресните-де!»
Я с подругой и с чашей вина неразлучен —
Чтобы так и проснуться на Страшном суде.
Именно ритуальная, обрядовая форма официальной религии постепенно становилась господствующей и у схоластов, и у мутакаллимов, пропитываясь ханжеством, лицемерием и ненавистью к любому новому знанию. Институционализированная религиозная ритуальность, обслуживающая интересы правящих кругов, постепенно вытесняла во всех сферах жизни революционный, творческий характер ислама. Именно этот процесс вызывает буквально ненависть Омара Хайяма, взрыв его иронии, направленной против чалмоносцев и мутакаллимов:
Я в мечеть не за праведным словом пришел,
Не стремясь приобщиться к основам пришел.
В прошлый раз утащил я молитвенный коврик,
Он истерся до дыр — я за новым пришел.
Со временем лицемерие и ханжество становились все более заметными социальными характеристиками сторонников мусульманской схоластической догматики. Это было связано прежде всего с возрастанием их официальной роли в сельджукском государстве, как, впрочем, и в других мусульманских странах. Калам постепенно превращался в удобную и приемлемую государственную идеологическую доктрину, где духовное, творческое, интеллектуальное начало было принесено в жертву текущим социальным задачам правящих кругов.
В исламе лицемерие считается одним из наиболее страшных по своим последствиям грехов. Для Омара Хайяма официально принятое и одобренное лицемерие начинается прежде всего с согласия на внутреннюю несвободу. Ханжа, лицемер — это человек, который не только сам посадил свою душу на цепь во внутренней тюрьме, не только сам же радуется такому унизительному положению, но еще и твердо убежден, что лучшего и желать не надо.
Доколе будешь нас корить, ханжа ты скверный,
За то, что к кабаку горим любовью верной?
Нас радуют вино и милая, а ты
Опутан четками и ложью лицемерной.