н пьян, хотя он не имеет ни малейшего понятия о природе опьянения. Трезвый же знает определение опьянения и его причины, хотя сам он ни чуточки не пьян. Будучи больным, врач знает определение своей болезни, ее причины и лекарства, которыми ему можно излечиться, и все же он нездоров. Такая же разница существует между тем, что ты знаешь истинную природу аскетизма, ее условия и предпосылки, с одной стороны, и тем, что ты сам переживаешь состояние аскетизма и духовного отвращения к дольнему миру, — с другой».
Волшебства о любви болтовня лишена.
Как остывшие угли — огня лишена,
А любовь настоящая жарко пылает,
Сна и отдыха, ночи и дня лишена.
Взгляды Омара Хайяма были близки многим суфийским представлениям, но не всегда были полностью им идентичны. В рубайяте есть следующее четверостишие, которое проникнуто подчеркнутым пренебрежением к суфизму его времени. Здесь поэт и мыслитель словно намекает, что суфийское мировосприятие отнюдь не является ключевым и единственным для него:
Не будет роз у нас — шипами обойдемся;
Не будет света — пусть, есть пламя — обойдемся.
Не будет рубища, ханаки, суфиев —
Тогда зуннаром[39] мы с церквами обойдемся.
Отказ от поиска особых знаний, частое довольствование традиционным знанием, переходящее в невежество, растущая склонность выпячивать и всячески демонстрировать ритуальную сторону пути, фактический отказ от поиска собственного, индивидуального духовного пути постепенно становились характерными чертами многих так называемых суфиев. Перу Хайяма принадлежат рубаи, в которых он в еще более резкой форме высказывает свое отношение к таким суфитам (квазисуфиям). В одном из своих четверостиший, не имеющем русского стихотворного перевода, Хайям говорит:
О саки, если мое сердце отобьется от рук,
То куда оно уйдет? Ведь (мир) — это море,
Если суфит, который, словно узкий сосуд, полон невежества.
Выпьет каплю (вина), то оно ударит ему в голову.
Неприкрытый сарказм звучит в следующем рубаи:
Ты мрачен? Покури хашиш — и мрака нет,
Иль кубок осуши — тоски пройдет и след.
Но стал суфитом ты, увы! Не пьешь, не куришь,
Булыжник погрызи — вот мой тебе совет.
Но еще более показательно для оценки отношений между Хайямом и суфиями рубаи, в котором он противопоставляет свое отношение к вину суфийской символике. Кроме того, пожалуй, только в этом стихотворении он прямо высказывается по поводу известных суфийских шейхов своего времени.
Кирпич на кувшине короны Джема краше,
И яства Мариам[40] — ничто пред винной чашей.
Мне вздох из пьяных уст милей стократ, чем все,
Адхам, Абу Саид, святые стоны ваши.
Ибрахим ибн Адхам Балхи и Абу Саид Мейхенский относились (и относятся) к числу крупнейших духовных авторитетов суфизма. Абу Саид в свое время встречался с Ибн Синой. Но Хайям хочет подчеркнуть в этом четверостишии, что воля и свобода самого мыслящего человека, пусть заключающаяся просто в выборе чаши вина, для него выше всего того, что обещают различные так называемые суфийские шейхи своим последователям, в случае если последние будут им подражать.
Многие представители умеренного суфизма не скрывали своего резко негативного отношения к Омару Хайяму. Один из них, Ибн аль-Кифти, писал: «Омар аль-Хайям — имам Хорасана, ученейший своего времени, который преподает науку греков и побуждает к познанию Единого Воздаятеля посредством очищения плотских побуждений ради чистоты души человеческой и велит обязательно придерживаться идеальных между людьми отношений согласно греческим правилам. Позднейшие суфии обратили внимание на кое-что внешнее в его поэзии и эти внешности (то есть явный, буквальный смысл. — Ш. С., К. С.) применили к своему учению и приводили их в доказательство на своих собраниях и уединенных беседах. Между тем сокровенное (внутренний смысл. — Ш. С., К. С.) его стихов — жалящие змеи для мусульманского законоположения и сборные пункты, соединяющие для открытого нападения».
Известный представитель умеренного суфизма и крупный исламский средневековый теолог Наджм ад-Дин Абу Бакр прямо противопоставляет Омара Хайяма благочестивым суфиям: «И известно, что была за мудрость в привлечении духа чистого, вышнего и бестелесного в форму земную, низшую, мрачную; известно также, для чего дух разлучается с телом и прерывается с ним связь его и разрушается форма; известно, наконец, что за причина вторичного оживления формы в День Судный и превращения ее в оболочку для духа: причина та, чтобы человек не оправдывал выражения: «Они скотам подобны, пожалуй, даже еще более заблудшие» (Коран. 7:178. — Ш. С., К. С.) — и достигал бы ступени человечности, и освобождался бы от пелены нерадения [о котором сказано в Коране]: «Они знают только наружное в жизни этого мира, а относительно будущей своей жизни они нерадивы» (Коран. 30:6. — Ш. С, К. С.); — и со вкусом и страстью вступал бы на путь шествования [к Аллаху]. А тем несчастным философам, материалистам и натуралистам, которые лишены этих двух благ, которые ошеломлены и сбиты с пути, остается вместе с одним из литераторов, который известен у них талантом и мудростью, остроумием и познанием (то есть с Омаром Хайямом. — Ш. С., К. С.), читать только вследствие крайнего смущения и заблуждения следующие стихи:
Приход наш и уход загадочны — их цели
Все мудрецы Земли осмыслить не сумели.
Где круга этого начало, где конец,
Откуда мы пришли, куда уйдем отселе?
Жизнь сотворивши, смерть Ты создал вслед за тем,
Назначил гибель Ты своим созданьям всем.
Ты плохо их слепил, но кто ж тому виною,
А если хорошо, ломаешь их зачем?
Крайне нелестно отзывался об Омаре Хайяме один из крупнейших суфийских мыслителей поэт Фарид ад-Дин Аттар.
К XI веку наряду с суфиями, не оставившими своих постоянных занятий (ремесла, розничная торговля и т. д.), все больше появлялось своего рода «профессиональных» суфи-тов. Их обозначали уже тогда, как и теперь, термином «факир» или чаще его синонимом «дервиш». Многие из них жили постоянно или временно в дервишских обителях, называвшихся по-разному: ханака, завийа, ланга, рибат. В этих обителях сложился специфический устав духовного руководства: молодые мюриды находились под началом наставника (шейх или пир). По отношению к послушнику-мюриду шейх являлся муршидом. Под руководством муршида мюрид должен был пройти долгий курс аскетической и созерцательной жизни для достижения совершенства на пути тариката.
Полное подчинение воли мюрида воле своего шейха являлось основной предпосылкой эффективности движения по суфийскому пути. Более того, многие известные суфиты требовали, чтобы мюриды оказывали своим наставникам больше уважения, чем Богу.
Разрабатывались специальные упражнения, направленные на полное подчинение мюрида воле шейха. В суфийском братстве Джелалетдина Руми искус новичка продолжался тысячу и один день, из которых сорок дней он исполнял обязанности конюха при обители, сорок дней чистил отхожие места, сорок дней носил воду, сорок дней подметал двор, сорок дней носил дрова, сорок дней служил поваром и т. д. Необходимо было любой ценой сломить гордость адепта, добиться его покорности, испытать его смирение и готовность выполнить любое распоряжение шейха. Самомнение, гордость, тщеславие считались серьезными препятствиями на пути духовного совершенствования. Все эти качества, за которыми пряталось «ложное Я», не давали возможности видеть или слышать знамения Аллаха, а следовательно, соотносить свой путь с ниятом (намерением) Всевышнего. Ислам основывается на том, что Аллах не только создал, но и постоянно создает все. Поэтому человек либо является препятствием на пути этого тотального творческого процесса, либо, если он действительный суфий, является творческим инструментом Всемогущего.
Только после того как мюрид успешно преодолевал свое «ложное Я», он принимался в суфийское братство и получал дервишскую одежду. Его связь с шейхом-наставником сохранялась всю жизнь. Мюрид, отрекаясь от своей воли, целиком отдавал себя муршиду, регулярно каялся в своих грехах (в том числе и мысленных) перед ним. Таким образом, креативный потенциал суфизма, дальнейшие направления его духовного и социального развития в огромной степени зависели от духовных качеств и духовной зрелости шейха, его верности традициям тариката, от степени его нравственной чистоты, отсутствия даже намеков на лицемерие и желание использовать великое учение суфизма в мирских целях. Но «человек слаб». В реальной и противоречивой жизни гораздо чаще стали встречаться не суфии, а суфиты, не мудрые муршиды, а жадные и невежественные «шейхи».
…На одной из своих лекций Хайям рассказал студентам сочиненную им притчу: «К некоему известному суфитскому шейху явился джинн в образе человека, желающего вступить на святой путь. Шейх его спросил:
— Какова цель твоего прихода к нам?
— Желание сердцем своим прикоснуться к всепроникающему свету Аллаха.
— Но знаешь ли ты, что тяжел и труден путь мюрида?
— Знаю, о святейший из святых. И пришел я к тебе, зная о святости и мудрости твоей. Но прежде чем стать твоим вернейшим мюридом, позволь задать тебе несколько вопросов.
Шейх благосклонно кивнул головой, погладив сплошь седую бороду.
— Что привело меня к тебе?
— Твое стремление найти свой путь к Аллаху.
— Но почему я пришел именно к тебе?
— Таково было твое предназначение.
— Почему я выбрал тебя?
— Твое сердце указало тебе путь ко мне.
— Таким образом, мои сомнения проложили этот путь к твоей ханаке. Значит, мои сомнения составляют очень важную суть меня самого. Но не заставят ли они уйти от тебя?