Алекс смеется. Отец тоже.
– Я к тому, Алекс, что даже тогда ты не терял присутствия духа. Тебе было всего шесть лет, и я никогда так не гордился тобой. Неважно, что происходило с тобой в детстве. Хочу, чтобы ты это знал. Я тоже в свое время много дрался. Тебе же просто не повезло. Ужасно не повезло. Но я всегда гордился тобой. Тем, как ты взял себя в руки и сам выстроил свою жизнь. Может, я и не в восторге от твоей работы, но всегда знал, что из тебя получится хороший человек.
И отец вешает трубку. Внезапно, и в то же время совершенно предсказуемо. Похоже, Эд едва справился с тем, чтобы высказать все это, но сил, чтобы выслушать ответ сына, уже не осталось.
Алекс сидит очень тихо, слушает стук собственного сердца, не в силах проглотить ком в горле. За всю жизнь отец никогда с ним так не разговаривал.
А как Эд смотрел на него в тот раз, когда забирал из полицейского участка! Алексу было шестнадцать, и он одним ударом едва не убил сверстника. Алекс думал, что никогда не оправится от этого разочарованного взгляда.
Теперь, здесь, на краю света, он спрашивает себя, а не отразились ли тогда на отцовском лице его собственные мысли и чувства. Может, Эд сам жалел, что отдает столько времени борьбе за интересы других, а о собственном сыне забыл?
Алекс не утирает слез. И не стыдится их. Здесь в одиночестве в этой глуши, в домике на замерзшем севере он может поддаться слабости. Позволить себе пожалеть о всех тех годах, что они упустили, откладывая этот разговор.
Плохо только, что для этого понадобилась смерть Вики.
Чарли громко всхрапывает, вырывая Алекса из круговорота мыслей. Тот уже стелет себе на кресле, когда телефон звонит во второй раз. Алекс смотрит на номер: код страны непонятен, что обычно бывает только со звонками по работе. Но все рабочие звонки сейчас перенаправляются в офис.
Разговаривать еще с кем-то сил нет. После разговора с отцом он чувствует себя как выжатый лимон. И просто хочет спать. Но отвечает, по привычке.
– Алекс Эванс.
– Алекс? – Американский акцент. – Это Брайс Адамс. Ничего, что я так к тебе обращаюсь? Парень из полицейского участка в Коппе дал мне твой номер.
Сердце у Алекса начинает биться чаще.
– Все нормально, – отвечает он. – Даже хорошо. Я рад, что ты позвонил.
– Мне нужно было связаться с тобой, – продолжает Брайс. – И рассказать кое-что важное.
Алекс стоит у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. При этих словах он выпрямляется, сна как не бывало.
– Копы расспрашивали меня, да и моих друзей. Но, знаешь, я хочу, чтобы ты тоже знал. В тот вечер, когда, как говорят, твоя сестра исчезла, я был у нее в домике, но между нами ничего такого не было. Знаю, это звучит вроде как странно. Она ведь была красивая, очень веселая. Но, по правде говоря, вряд ли была в меня влюблена. А я девушкам никогда не навязывался. И никогда не буду. Так и сказал полицейским. Вики мной не интересовалась. Дала это понять. Наверное… Похоже, она меня вроде как использовала.
– Что?
– Ну да, прикинь, – смущенно смеется Брайс. – Я же спортсмен, к такому не привык. Ну, я без претензий. Я на нее не сержусь. Ну, то есть не сердился. Это ж женские мозги. Они отличаются от наших, уж точно. Хотя мне показалось, что там вроде был еще какой-то парень, и она хотела ему что-то доказать, или типа того.
Алекс не отвечает, но вспоминает, как сегодня вечером в баре Ниам ушла с Чарли, чтобы заставить Гарри ревновать. А если Вики сделала то же самое с Брайсом, но не для того, чтобы заставить кого-то ревновать… а показать кому-то, что она не заинтересована?
– Я оставил ее в целости и сохранности, – продолжает Брайс. – Она не выглядела какой-то испуганной или типа того. Сказала, что собирается уезжать. Я спросил почему, а она ответила, что просто пришло время.
Алекс выдыхает.
– Это все, что ты хотел мне сказать?
Он разочарован скудостью сведений.
– Ну, еще, что Вики была очень крутая, – добавляет Брайс. – Мы в тот вечер в домике сделали несколько фотографий. Уже после того, как я понял, что мы не будем… ну, ты понял. Такие, знаешь, забавные селфи. Я не стал выставлять их в Инстаграме, но подумал, что тебе захочется иметь их у себя. Я знаю, когда кого-то теряешь, каждое воспоминание становится драгоценным.
Алекс делает глубокий вдох.
– Конечно, – говорит он. – То есть да. Присылай.
Они обмениваются электронными адресами. Алекс понимает, что Брайс чувствует какую-то моральную ответственность перед ним. Друзьями они, конечно, не станут. Но Брайс, похоже, из тех, кто каждое Рождество будет отправлять письмо, просто чтобы отметиться, и всегда будет рассказывать историю о веселой девушке, которую повстречал в Коппе, и о том, как она вот только что была, а потом во мгновение ока исчезла.
Письмо приходит через несколько секунд после окончания разговора. Алекс открывает папку с фотографиями.
На каждой из них сестра смеется. На лице нет ни намека на смятение, страх или какое-либо предчувствие того, что должно произойти. Ее глаза сияют. Эти темно-карие глаза, которые Алекс знал всю жизнь, но никогда по-настоящему не ценил.
На этих фотографиях то улыбающаяся, то хохочущая двадцатишестилетняя Виктория Элизабет Эванс счастлива.
Алекс ложится на кресло, телефон открыт на одном из снимков, и он смотрит на запечатленный момент, пока боль не становится невыносимой.
Уже поздно, но Мартти нисколько не удивлен, когда на пороге его дома появляется Агата.
– Чем могу помочь, шеф? – спрашивает он. – Кстати, как дела у Илона? Я попросил его перезвонить, но он так и не удосужился.
– Он снова на льду, ловит рыбу, – поясняет Агата. – О нем можно не беспокоиться, Мартти. Для него самое лучшее и самое нужное лекарство – это виски. А вот мне нужны старые медицинские карты.
Уже почти полночь, но глаза у Мартти не сонные.
– Чьи-нибудь конкретно? – уточняет он.
Агата следует за ним по дому. Их дома похожи, но если по ее дому видно, что там живет начальник полиции, то этот явно принадлежит врачу.
– С 2015 года все данные в цифровом виде, – рассказывает Мартти по пути. – Я бы сделал это сразу, как только приехал, но потребовалось время, чтобы организовать систему. Сама знаешь, как это бывает. Моя секретарша хотела, чтобы все было как при ее предыдущем боссе. У них была отлично разработанная система, пусть и бумажная. Архив начинается с 1965 года. Старый док все сохранил, а мы перенесли документы сюда, в подвал.
– Кайя Виртанен и Мэри Розенберг, – говорит Агата. – И пока я здесь, на Вики Эванс есть карточка?
– Только о вскрытии. Она никогда не заходила ко мне. Спортивная здоровая девушка, судя по всему. – Мартти хмурится. – Кайя, Мэри – это ведь женщины, которые пропали…
– Ты тоже знаешь про Кайю? – спрашивает Агата. Мартти переехал в Коппе только в 2012 году. Но, конечно же, он должен был слышать о Кайе. О Миике же наверняка слышал. Следовательно, и о его жене тоже.
– Раньше мы приезжали сюда кататься на лыжах, – поясняет Мартти. – В то время до меня и дошли все эти слухи. А потом была Мэри. И Хильда.
– Хильда, похоже, нашлась, – сдержанно произносит Агата.
– Ну, хоть что-то. И где она оказалась?
– В Швеции. Сбежала с наркокурьером. Любовь, похожая на сон.
Мартти распахивает глаза.
– Живут же люди, – восхищается доктор.
Он ведет Агату в свой хорошо освещенный подвал.
– Тогдашний начальник наверняка смотрел медкарты, – замечает Мартти.
– Они упоминаются в делах пропавших. Я просто хочу просмотреть их сама.
– А что именно ты ищешь?
– Я знаю, что Кайя Виртанен подвергалась домашнему насилию. Один человек навел меня на мысль о женихе Мэри Розенберг. Она ведь каждую зиму приезжала сюда, и пару раз доктор осматривал ее спину. Но мне интересно, не заметил ли он чего-нибудь еще. Каких-нибудь старых переломов и тому подобного.
– То есть свидетельств, что она тоже подвергалась насилию, – размышляет Мартти, и глаза его за очками прищуриваются. – А, ты думаешь, она могла просто улизнуть, как и Хильда. Сбежала от жениха. И Кайя тоже?
– Не знаю, – отвечает Агата.
Она не говорит ему, что в полицейских архивах медицинских сведений о Кайе и Мэри очень мало, но она смогла между строк вычитать кое-что о Кайе. Сломанный нос. Синяки. Прочие мелочи, которые все вместе приводят к одному выводу. Агата не сомневается, что нанес эти травмы Миика. Знает она, и что бытовое насилие здесь процветает и многие из тех мужчин, которые сейчас осуждают Миику, прежде не раз поколачивали жен.
Как и обещал Мартти, старая система документов отлажена прекрасно, и нужные медкарты находятся очень быстро. Они приносят документы наверх, и Агата садится за кухонный стол читать.
– Сварю-ка я кофе, – и Мартти уходит.
На первых страницах медицинской карты Кайи ничего необычного нет. Последний врач Коппе лечил ее с детства. В двенадцать лет Кайя сломала ногу, катаясь на коньках. Кроме того, ее отправляли в Рованиеми, чтобы удалить аппендикс. Затем идет несколько упоминаний о том, что, как известно Агате, является травмами, связанными с домашним насилием.
Но на последней странице Агата видит такое, от чего у нее перехватывает дыхание.
Она внимательно перечитывает запись и вдумывается в нее.
Это многое объясняет, думает Агата.
И едва замечает, как Мартти ставит рядом кофе.
Она уже просматривает данные Мэри Розенберг. Тут смотреть особенно нечего.
Зафиксировано несколько травм, связанных с катанием на лыжах, но никаких признаков избиений.
Неважно, думает Агата. Если жених подавлял ее психологически, в карте это никак бы не отразилось. Однако она все равно могла стремиться уйти от него.
И тут Агата замечает нечто, совпадающее с картой Кайи.
И от удивления даже прикрывает рот рукой.
Мартти, сидящий рядом, чувствует: что-то неладно.
– Я правильно это понимаю? – Агата протягивает карту доктору.
Он цепляет очки на нос, смотрит на обе страницы, потом потрясенно на Агату.