Захаровна подхватила детей и вышла. И тут позвонила Настя. Захлебываясь слезами, она говорила, что дала ему старый адрес, что Тоня здесь не живет, что она его обманула.
– Но зачем? – спросил Артем.
Настя только громче заревела и стала сбивчиво диктовать новый адрес.
– Подожди, – сказал он. – Я не понимаю ничего. Ты можешь мне сообщением прислать?
Настя сбросила звонок. От нее почти тут же пришло сообщение с адресом и телефоном. Но Артем записал и тот телефон, который продиктовала вернувшаяся Захаровна, – по-видимому, это был номер Тониной мамы.
Он медленно спустился по лестнице, сел на скамейку у подъезда. Начал набирать Тонин номер, но сердце так заколотилось, что пришлось прекратить и отдышаться. Он решил сначала написать Насте.
«Спасибо».
Добавил обнимающих смайликов, потом зашел в интернет, начал листать новостную ленту, но буквы расплывались перед глазами. Все буквы расплывались и соединялись в одно слово, в одно имя.
Тоня.
Он позвонил.
Гудки были долгие, длинными стрелами они как будто пронзали его насквозь. И не кончались – Артем набирал номер снова и снова.
Над ним пролетела ворона – неприятно и зычно каркнув, она уселась на тополиную ветку. Артем убрал телефон. Он посмотрел новый адрес Тони – теперь она жила далеко, почти на краю города. Отправился туда, напоследок тихо передразнив ворону: «Кра!»
Он не стал садиться в автобус и оказался у нужного дома только через полтора часа. Артем чувствовал себя голодным, уставшим и каким-то разочарованным. Когда он позвонил в нужную дверь и ему никто не открыл, даже не удивился. Вытащил парик из рюкзака и повесил на дверную ручку.
«Я люблю тебя», – неожиданно прозвучали в его голове слова. Артем вытащил блокнот и записал их на листке, с удивлением вглядываясь в свои собственные слова. Написал и зачеркнул. И тут же зачеркнул зачеркивание – вертикальными палочками, – получился забор, как на даче. Артем задумчиво нарисовал под этим забором клевер и чертополох. Потом вырвал листок и всунул в щель между дверью и стеной.
18
Дома мама спросила:
– Что с тобой, Тема? Ты какой-то вялый.
А он и сам чувствовал себя осипшим и больным. Думал, что голоден, но еда на вкус показалась противной. Мама потрогала лоб и достала градусник. Он позволил уложить себя в кровать, послушно выпил лекарство и закрыл глаза. Под закрытыми веками кружилось небо. В небе была Тоня, она тоже закружилась вместе с небом и засмеялась так, что во рту стало горько.
– У него жар, – услышал он голос мамы.
«Жар. Жар. Жар», – застучало у Артема в висках. И этот стук не прекращался, в голове на разные лады пульсировали слоги: жар, шар, кар, кар, рак, рак, рак… В бреду он смутно вспомнил, что это слово нельзя произносить, и замахал руками, совсем как Захаровна, но слово не отлипало, превратилось в ворону и летало над ним, истошно вопя:
– Кра! Кар! Рак! Рак! Кра! Кар! Ра-а-ак!
Потом ворона стала белой, села у кровати и сказала:
– Может, скорую вызовем? Смотри, какой он! Хотя температура немного спáла, подождем.
Артем заснул, и ему ничего не снилось, он только чувствовал сквозь сон, как кто-то трогает его лоб влажной холодной рукой.
Утром он почувствовал себя лучше. Температуры почти не было, только руки и ноги были такие слабые, что даже шевелить ими не хотелось, только вот так лежать и лежать, изучать люстру: прозрачные чаши, голубые завитки, серебристые узоры. Какие-то смутные воспоминания вчерашнего дня подкрадывались к нему в полусне, но он невольно отталкивал их – что-то в них было такое горькое, вот как лекарство, которое мама опять принесла и заставила выпить. Таблетку можно было просто проглотить, но Артем ее нечаянно раскусил, во рту сделалось гадко… а воспоминания раскусывать не хотелось.
Но тут почти над самым ухом дернулся и звякнул телефон, Артем вздрогнул и сразу все вспомнил. Тоня. Надо найти ее, надо позвонить, прийти к ней. Он резко сел, но голова была такая тяжелая, что он снова грохнулся на подушку. Артем протянул руку к стулу рядом с кроватью – на стуле висели джинсы, он нащупал в кармане телефон, вытащил и прочел:
«Не люби меня. Меня нет».
Артем закрыл глаза. Сообщение было от Тони. С того номера, который он вчера записал.
Выздоравливал он долго и рывками. Температура то исчезала, то снова подскакивала до тридцати девяти, и сам он уже то готов был вскочить и выбежать из дома на свежий, уже весенний воздух, то становился таким вялым, что даже из комнаты выходил как привидение.
– Вот, пропадаешь целыми днями на улице, где-то подцепил такой жуткий вирус, – укоряла мама.
– Сами приучили меня к свежему воздуху, – хмыкал Артем. – Кто привез меня на все лето на дачу и заставил тусоваться все дни на природе?
– Ну а сейчас ты куда собрался? Тебе еще нельзя никуда ходить.
– Можно! Мне лучше, мам. – Артем, преодолевая слабость, натягивал джинсы.
– Ну-ну, а вечером опять свалишься с кашлем. – Мама вцепилась в толстовку, которую он подтянул к себе.
– Мам, ну отдай!
– Нет! – Она крепко ее держала.
– Ну что ты как маленькая, в самом деле.
– Даже не думай никуда идти!
Артем отпустил толстовку, мама подхватила ее и затолкала обратно в шкаф.
– Пожалей мои нервы, раз такой большой, – передразнила она.
– Ладно, жалею, – пожал он плечами. – Уйду позже, когда тебя не будет.
Мама присела к нему на кровать.
– А куда, если не секрет? От школы ты, кстати, освобожден до конца недели.
– Мам, – Артем помедлил. – Помнишь, я хотел найти Тоню? А у тебя и соседей даже не было номера телефона ее родителей. Вот. Я нашел ее. Я даже знаю, где она живет.
Мама внимательно посмотрела на него.
– Да? И… как она? С ней все хорошо? Постой, и ты собрался к ней идти сейчас? Ты с ума сошел? А ты знаешь, что у больных с онкологией слабый иммунитет?
– Что?
– Если она от тебя подхватит этот вирус, ты подумал?
– Я не подумал, – сказал Артем и почувствовал себя каким-то совсем никчемным и гадким эгоистом. – Я не знал. Блин. Мам, почему я такой?
– Какой?
– Да ладно, проехали. – Артем снял джинсы, кинул на спинку стула и упал на кровать.
– Можешь пока написать ей, – предложила мама, но он не ответил, отвернулся к стене.
Он писал ей. Каждый день. Одно и то же.
«Ты есть».
«Ты есть».
«Ты есть».
Ему казалось, что, пока он выкарабкивается из затяжного гриппа, Тоня исчезает, растворяется и, если он не сделает, не придумает что-нибудь, она превратится в тень дачных улиц, в отражение реки, в след на лесной тропинке. И он как будто убеждал и самого себя.
«Ты есть».
«Ты есть».
«Ты есть».
К концу недели Артем был полностью здоров. В понедельник пришел в школу и старался не смотреть на парту, где совсем недавно сидела Тоня, такая чужая и недоступная для него. А какая она сейчас? Захочет ли его видеть?
Он написал ей: «Тебя можно когда-нибудь увидеть?»
Тоня не ответила.
19
Через две недели он стоял у ее квартиры. Долго не решался позвонить, обдумывал слова так долго, что они начинали казаться еще глупее… Пока дверь не распахнулась, чуть не ударив его. Артем отскочил, а из-за двери вышла Тонина мама.
Она закрыла ключом дверь и подошла к лифту. Артем встал рядом, но она его не заметила, невидящим взглядом смотрела на кнопку вызова, понуро ссутулив плечи.
– Здравствуйте, – Артем решился подать голос.
– Что? – Тетя Лариса обернулась. – Кто это?
Она прищурилась, пытаясь рассмотреть его в темноте лестничной площадки.
– Артем, – напомнил он. – Мы на даче напротив жили. Скажите, Тоня сейчас дома?
Тонина мама покачала головой. Потом шумно сглотнула, сжала губы и отвернулась.
– Сейчас, сейчас, подождите. – Стоя спиной к нему, она достала платок из сумки, уронила его, прижала к лицу и снова выронила.
Артему стало страшно.
– Что случилось? Что?! – неожиданно закричал он и сам этого испугался. – Что с Тоней?!
Тетя Лариса снова помотала головой, вытирая слезы.
– Ничего, – пробормотала она. – Я в последнее время постоянно плачу, никак не могу остановиться. Только рядом с Тоней держусь… Ей новое лечение назначили, вот…
Она снова всхлипнула и затряслась.
– Я больше не могу!
Артем внимательно посмотрел на нее. Он вспомнил себя в солнечном беззаботном июне, не знающего о настоящей болезни Тони. Тогда ему было легко от незнания, он мучился только чем-то своим, придуманным, когда настоящее, злое и страшное, было так близко.
– Я сейчас еду к ней в больницу, – сказала она.
– Можно с вами? – спросил Артем.
– Нет, нет… Она не захочет, я знаю.
– Почему? Она меня ненавидит?
– Что ты, нет. Врач просит никого, кроме нас, родителей, не пускать. Ей тяжело сейчас кого-то видеть, лечение отбирает много сил. Ей просто трудно общаться.
Артем опустил голову.
– Что-нибудь передать ей? – Тетя Лариса дотронулась до его плеча.
– Да. – Он вытащил из рюкзака желтого зайца.
– Что это? Игрушка?
– Это Станислав Аркадьевич. Тоня его узнает.
Заяц умильно косил глазами. Артем зашил его немного криво, но крепко – исколов все пальцы, он несколько раз прошелся иголкой по рваному шву. Перед этим он кинул его в стиральную машинку и тщательно высушил. Тогда он почувствовал облегчение: черный мешок на шкафу пугал и тревожил его, как будто там жила маленькая смерть.
– Какой милый… – Тонина мама вздохнула и прижала зайца к груди. – Он мне что-то напоминает… Кажется, у Тони в детстве была похожая игрушка. Хорошо, я передам. До свиданья, Артем.
От Тони в этот день пришло сообщение: штук пятнадцать восклицательных знаков.
Тогда Артем решился и начал писать ей. Обо всем. Он писал про бобров и клевер, про реку и полевые тропинки, по которым они до изнеможения бродили, про уток, камышовый пух, заборы и дачные сны. Он прислал фото, которые сам постоянно пересматривал – с дикой и резвой Тоней в полевой траве. Он даже вспомнил стихотворение, которое случайно придумал перед их последней встречей на даче. В нем почти не было рифм, и оно было странное, но он отправил и его тоже.