Впрочем, круглосуточный универсам — не такое место. Это каждому ясно.
В электричке Ицуко мурлыкала ту самую песенку, что передавали а ночь ограбления. Как раз перед тем, как отключилось радио. «Люблю тебя, люблю тебя…».
На этом месте песенка оборвалась. Ицуко тоже умолкла на том же месте…
Hitojichi Kanon by Miyuki Miyabe
Copyright © 1996 by Miyuki Miyabe
© Г. Дуткина, перевод на русский язык, 2001
Ёко ОгаваДевочка за вышиванием
— Во внутреннем дворике живет кошка, пожалуйста, не кормите ее, — добавила медсестра, закончив подробные разъяснения о том, как пользоваться душевой комнатой, как регулировать больничную кровать, как работает столовая и обо всем прочем.
— Не кормить…
В конце своих пометок я написал «кошка» и обвел кружочком.
— Она ужасно растолстела, и в моче появился сахар, так что мы ограничиваем ее в еде.
Медсестра склонила голову и улыбнулась. Все здешние сестры носили бледно-розовые фартуки с двумя большими карманами и походили на преподавательниц кондитерских курсов или же на детсадовских нянь.
— Если у вас еще есть вопросы, пожалуйста.
Я перевел взгляд на маму, лежавшую на кровати.
— Нет-нет, у меня никаких вопросов. Все понятно.
Лежа на боку, она попыталась сделать поклон, и из-за этого ее голос, утонувший в одеяле, прозвучал еще более слабо.
За официальными оформлениями, разбором вещей и другими хлопотами первый день в хосписе прошел быстро. Приготовленная для нас комната, несмотря на поставленную сюда дополнительно обычную домашнюю кровать, была излишне просторной, обои и шторы выдержаны в бежевых тонах, южная сторона от пола до потолка застеклена. Ничего лишнего не было в помещении, но при этом его нельзя было бы назвать и холодным. Чистая, скромно обставленная комната.
Я разложил по своим местам вещи, привезенные в туго набитой сумке. У меня не было ни малейшего понятия, сколько продлится пребывание в хосписе. Разумеется, я знал от врача оставшийся срок — три месяца, но что означает эта цифра — к примеру, сколько спальных халатов сменит мама за это время, сколько напишет писем, сколько увидит снов, — этого я не мог ясно представить в своем воображении. Все привезенные мной вещи были аккуратно разложены на полочках туалета и ванной, в ящиках прикроватного столика.
За окном все незаметно окутал мрак.
— Пойду принесу ужин.
Выполняя указания дневной медсестры, я получил на кухне еду для пациента и обычную для себя, отнес все это в палату, и мы вдвоем поужинали. Маме полагалась обжаренная куриная грудка, тушеные овощи, луковый суп и мандариновое желе. У меня были мясные тефтели, а на десерт — шоколадный мусс.
— Давно мы с тобой не ужинали вдвоем, — произнесла мама, помешивая суп.
— Да, действительно, — ответил я.
Разговор прервался, слышно было только, как похрустывает на зубах еда. Мама полусидела на кровати, опустив взгляд на скользящий поднос с поставленной на него едой. Сидя на диване у стены, я глядел на ее профиль на фоне темного окна.
— Такое ощущение, что мы переехали на новую квартиру и приходится есть покупные о-бэнто. Все невкусное, чужое…
Мама медленно отправляла в рот по кусочку куриной грудки и тщательно разжевывала. На худой шее ее проступали все косточки, и было слышно, как она глотает.
— Если хочешь, поешь шоколада,
Я протянул руку и поставил шоколадный мусс на столик.
— Да, а ты желе.
Мама подала мне стеклянную вазочку. Глядя на ее худое бледно-голубое запястье, можно было подумать, что вазочка эта страшно тяжела. Не чувствуя вкуса, я в два приема проглотил желе.
Мы быстро привыкли к больничной жизни. Здесь не приходилось делать чего-то обязательного, можно было весь день проводить свободно. Только часы, отведенные для болеутоляющих уколов, напоминали о том, что находишься а больнице.
Моя чистюля-мама была очень довольна, что в хосписе не допускали ни малейшей халатности, с которой постоянно сталкиваешься в больнице. Ведра с грязными полотенцами не оставлялись по забывчивости в палате, назойливые объявления по внутреннему радио не тревожили дневной сон. Здесь властвовал покой, и лишь он один заводью обступал нас со всех сторон.
Когда у мамы было хорошее самочувствие, она обычно принимала солнечные ванны на открытой веранде или писала в Лондон другому сыну, моему младшему брату, Я хоть и находился здесь для присмотра за больной, но работы у меня, в общем, не было. Разве что стирка в первой половине дня, потом прогулка до почты, чтоб отправить письма по «авиа», а на обратном пути небольшие покупки. Иногда маме казалось, что ей становится хуже, и тогда я растирал ей спину и поясницу, а она, даже не глядя на часы, всегда точно через восемь минут говорила: «Все, достаточно» — и отводила мои руки.
В тот день я слонялся по коридорам, подыскивая, где бы почитать книжку. В комнате отдыха старик, лежа на кушетке, слушал через наушники радио. В музыкальном зале девушка лет двадцати с небольшим играла на гитаре, перелистывая страницы пособия. Играла запинаясь, неуверенно, но звуки были теплые. Заметив меня, она смущенно потупилась и опустила руки.
Рядом с музыкальным залом, в конце узкого коридора было еще одно помещение с надписью: «Комната волонтеров». А ведь в день приезда медсестра нас сюда не приводила…
С этой мыслью я приоткрыл дверь. И на какое-то время оцепенел от увиденного. Странное ощущение — словно невозможно сделать глубокий вдох, словно захолодели губы — появилось у меня на мгновение. Впрочем, может, мне это и показалось. Но одно было абсолютно точно: в комнате была Она. Она вышивала.
— А! Надо же… Виноват…
Стараясь избавиться от растерянности, я произносил бессмысленные слова. Она положила иглу и с удивлением обернулась в мою сторону.
— Вы не помните меня? Это было давно, больше двадцати лет назад. Мы жили рядом на даче и одно лето провели вместе…
На столе лежало полотно густо-зеленого цвета, под руками девушки оно было натянуто на круглую деревянную рамку.
Это пяльцы, чтобы растягивать материю, тогда она нигде не провисает и вышивка получается аккуратной — так объясняла мне она двадцать лет назад. Сбоку стояла корзинка с рукодельным набором. Оттуда выглядывали разноцветные нитки. Я старался разглядеть узор, но свет из окна был слишком яркий, И видно было плохо.
Она моргнула несколько раз, повертела наперсток и вновь подняла на меня взгляд.
— Да, конечно. Я помню.
Мы вышли с ней во дворик. Солнечные блики последних дней лета упруго плясали по газонам. На открытой веранде отдыхали несколько больных. Все они рассеянно смотрели куда-то вдаль. Шторы на мамином окне были задернуты. Наверное, она еще спит. Мы прошлись по двору, а потом уселись на скамейку за клумбами, откуда открывался самый красивый вид.
— Как вы сюда попали? Она заговорила первой.
— Здесь лежит моя мать. Рак грудной железы, уже перешло на позвоночник.
Она сочувственно вздохнула.
— А я сюда хожу как волонтер. Беседую с больными, занимаюсь цветами, провожу базары… Сейчас я вышиваю покрывало для постели.
Когда мы с ней встретились в первый раз в дачном особняке, она тоже вышивала. Сидела на террасе на самом краешке стула, вся согнувшись, и раз за разом беспрестанно нажимала на что-то пальцем. Я тогда не сразу понял, что это вышивание. Сперва подумал — может, она каких букашек иголкой давит? Как будто это какая-то тайная жестокая игра… Нам было тогда по двенадцать лет.
Как я попал тогда в тот только что отстроенный особняк по соседству? Может, мама велела отнести туда газеты? А может, мы с братом играли в кэтч-бол и мяч случайно закатился к соседям? Не могу вспомнить. Она как-то вдруг, сразу возникла перед моими глазами. Так же, как и сегодня, когда мы встретились снова — совершенно неожиданно.
Мы рассказали друг другу о том, что обрушилось на каждого из нас после того лета, когда нам было по двенадцать. В тот год зимой в авиакатастрофе погиб мой отец. Были трудности, в том числе и финансовые, дачу продали, Потому я и не смог больше с тобой встретиться. В университете занимался промышленным дизайном, так с тех пор в этой области и работаю, а сейчас взял длительный отпуск. Сейчас у меня умирает мать.
— Никаких примечательных событий в общем-то не было, — как бы извиняясь, сказал я.
Ее же история была более прозаичной.
— Астма у меня не прошла, работать я так никуда и не поступила, замуж не вышла, сижу дома в четырех стенах. Волонтерство в этом хосписе — вот и все мое участие в жизни.
Ах да, вспомнил я, она же была астматиком. В кармане у нее всегда лежал пластмассовый баллончик странной формы. Белого цвета, непрозрачный, а в самой серединке чуть грязноватый от указательного пальца. В этом месте нажимаешь, а он шипит и выпрыскивает лекарство. При мне с ней приступов не случалось, но как пользоваться баллончиком, она мне однажды объяснила.
— Когда дышать становится трудно, нужно вот так — видишь? — этот кончик взять в рот и вот здесь посильнее три раза нажать. И хорошенько вдохнуть.
Объясняя, она и в самом деле широко открыла рот. В глубине показалось ее горло, покрытое красноватой слизистой оболочкой, и я в смущении потупился.
— А все-таки хорошо, что ты меня узнал.
— Да. Ты совсем не изменилась.
Это не было ложью. Белая, почти просвечивающая изнутри кожа, длинные ресницы, придающие глазам особую лучистость, тонкая шея, густые волосы. Все, что запечатлелось у меня двенадцатилетнего, так и сохранилось. Точнее, когда я всматривался в нее сейчас, в памяти одно за другим оживало то. что. казалось бы, уже должно быть совсем забыто,
— Но все-таки я не лицо твое узнал, — признался я честно. — Меня поразил сам облик — девушка за вышиванием. Чуть согнутая спина, движения кончиков пальцев, все эти штучки для рукоделия, разложенные на столе, — вот по чему я узнал тебя. Никаких сомнений — ты в то время.
— Я рада, что ты вспомнил, — сказала она с улыбкой и поправила подол платья, колышущийся от ветра.