лубокий вдох: — Дома так и скажи — в школу больше ни за что не пойду! Тебе же самой неохота. Вот в пятом классе одна наотрез отказалась в школу ходить. Или переведись куда-нибудь еще. А про нас помалкивай! Ну, чего молчишь?! Отвечай!
Рина смотрела в глаза Маюми и думала, что говорить с ней бесполезно. Ей уже приходилось глядеть в такие глаза. В какой бы школе она ни оказалась, всегда будет одно и то же. Только непонятно, почему они все так именно на нее смотрят, на нее одну?
Всякий раз по утрам она просыпалась с мыслью: как не хочется идти в школу. Но одно дело — не хотеть, совсем другое — взять и сказать: «Не пойду». Конечно, если принять твердое решение, дальше все будет просто. Разве нет? Ведь это как от еды отказаться: не ешь, и все. У нее должно получиться. «Я обязана перестать посещать школу, обязана». Она твердила эти слова, будто заклинание, она собиралась с силами и чувствовала, как утихают боль и страдание.
Рина кивнула и пошла прочь.
Пораженные столь быстрым согласием и не зная, что им теперь делать, девочки молча смотрели ей вслед. Она шла, будто собралась навсегда исчезнуть из этого мира, шла, как уходят в далекое никуда.
— А ведь она обязательно донесет, — задумчиво произнесла Тинами. Маюми вскинулась и побежала, остальные за ней. В их головах билось одно слово — «донесет!». Маюми ухватила Рину за плечо и резко дернула. «Ненавижу доносчиков… сколько можно издеваться надо мной…».
— Собралась к учителю бежать?! Зачем? Доносить?!
Продолжая дергать Рину за плечо, она одновременно подталкивала ее к стене спортзала. С лица Рины исчезло всякое выражение.
— Эй, что вы делаете? — заинтересовались Коити и Тацуя, продолжая гонять в футбол.
— Она хочет на нас учителю донести, — сообщила Каори.
— Кто вам сказал?
Каори не знала, что ответить. И тут Маюми резко толкнула Рину. У той голова мотнулась из стороны в сторону. Выкрикнув «драться нельзя!», Тацуя ударил по мячу, мяч с силой стукнулся в стену и отскочил. Почти одновременно в стену врезалась голова Рины. Потом странно расслабилась спина, и девочка стала медленно оседать.
Разом отлетели куда-то и стихли голоса на школьном дворе. Коити подошел поближе. Рина лежала, раскинув ноги, кровь из раны на голове стекала по шее и капала на землю.
— Голова разбита! — вскрикнул Коити.
— Что же делать? — Томоэ готова была разреветься.
— Срочно в больницу! Надо учителю сказать! Я сбегаю! Только помните — я ни при чем! — И Тацуя помчался к зданию школы.
Маюми ловила ртом воздух, следя за кровавым узором, который стремительно покрывал белое платье Рины. Мелькнула мысль, что и сегодня все вы шло как-то не так — она опять проиграла.
— Учитель Танака, прошу вас уточнить, наличествовал ли в данном случае факт издевательства? — Директор школы, сохраняя на лице выражение привычной мягкости, решил не торопясь во всем разобраться. Впрочем, в его мягкости таилась непреклонная решимость.
— Думаю, нет.
— Понятно. Считаем, что я получил от вас исчерпывающий рапорт: факт издевательства не установлен. Все же, учитель Танака, можете ли вы утверждать, что травма, полученная Ясудой, не связана с фактом издевательства?
Танака слушал до отвращения тусклый голос директора, лицо которого казалось причудливо огромным, а пронзительные глаза без устали моргали.
— Полагаю, именно так. Считаю, никакого издевательства не было. — Другого ответа от него и не ждали.
— Полагаете, значит… Ответ, прямо скажем, не вполне определенный… Впрочем, если вы, учитель Танака, утверждаете, согласимся, что издевательства не было. Успокойте детей, пусть идут по домам. Я суду отправьте в больницу. Нужно будет уговорить ее мать не поднимать шума. Я побуду здесь, дождусь от вас известий, учитель Танака. Пускай и другие учителя не расходятся. Значит, издевательства все-таки не было… Такие успокоительные разъяснения дал нам учитель Танака.
Танака передал указание директора Сугияме, молодому преподавателю из первой группы, и тот повез Рину на машине в больницу. Учеников, не успевших разойтись по домам, собрали в классе. Учитель Танака от страха, что все происшедшее может повлечь за собой грандиозный скандал, чувствовал мелкую Дрожь в коленях. Но ведь и эта Ясуда непростой ребенок. Сказал же завуч о причинах ее перехода к ним в школу — в старой ее подвергали постоянным издевательствам. Сейчас поздно клясть собственное легкомыслие — что говорить, пошел на поводу у завуча, рассыпавшегося в похвалах: мол, вы опытный педагог, вам и карты в руки, вы легче справитесь с ситуацией, чем молодой Сугияма. Вот и согласился на свою голову. Да еще с радостью! Самонадеянно решил, что справится с учениками, не допустит травли и издевательств. Впрочем, отказаться все равно было неудобно. Правда, уже после того, как он с охотой согласился, его насторожил ироничный рассказ завуча о визите Рининой мамы. «Я, — сказала она, — последовала совету директора школы, где раньше училась моя дочь, и согласилась перевести ее к вам. Но если и здесь будут продолжаться издевательства, я этого так не оставлю. Убедительно прошу оградить мою дочь!». Не давали Танаке покоя и слова завуча, сказанные на прощание: «Детские издевательства, случается, и до самоубийства доводят. Тогда, словно мухи на мед, слетаются телевизионщики. Вся надежда на вас, господин Танака!». Он даже голову склонил перед учителем-ветераном.
Потом являлась с визитом вежливости мать Рины. Она была немногословна, просила лишь о дочери заботиться. Имелся и еще один серьезный повод для беспокойства — недавно директор довел до сведения учителя Танаки, что семья Ясуды — корейцы, натурализовавшиеся в Японии. Если об этом да и о самом случае издевательства, пронюхают средства массовой информации — раздуют, только держись, даром что речь-то идет об обыкновенной травме.
Сделав глубокий вдох, Танака вошел в класс.
— Сегодня Ясуда получила травму — но ее никто не травил, правда? Учитель поговорил с ней перед отправкой в больницу. Она утверждает, что поскользнулась и ударилась головой о стену спортзала. Учитель не верит, будто в нашем классе могут друг над другом издеваться. Учитель ненавидит издевательства. Он всегда говорит вам: «Живите дружно!» — Его голос внезапно сорвался, и, к собственному удивлению, он почувствовал, как переполняется сладкой сентиментальностью, а к глазам подступают слезы. Ему пришло в голову, что как педагог он давно не переживал такого радостного мгновения.
— Учитель плачет! — удивленная Каори переглянулась с соседями. Некоторые, сочувствуя, тоже зарыдали. Тогда и Каори, засуетившись, решила поплакать, однако она, у которой от любой мелодраматической ерунды в телевизионных сериалах глаза моментально увлажнялись, не смогла выжать из себя ни слезинки. Ей было стыдно и весело разом: уж больна жалок оказался этот взрослый человек, учитель. И, глядя на него, Каори мучительно захотелось расхохотаться ему в лицо.
— С Ясудой произошел несчастный случай. Но если во второй группе и вправду начнут над кем-нибудь издеваться, ваш учитель уйдет из школы. Учитель перестанет учить. Прошу вас это четко усвоить! — Танака достал носовой платок и, полуотвернувшись к доске, отер слезы и высморкался.
Когда он вновь повернулся к классу, на его лице играла улыбка:
— Учитель уверен, что никакой травли не было. Если завтра нагрянут телерепортеры, не вступайте с ними в разговоры. Направляйте их ко мне. Значит, договорились: произошел несчастный случай. Те, кто с этим согласен, поднимите руки.
«Ни за что не стану плакать, — с внезапной злостью решил Коити, исподлобья озирая класс. — Что это — все поднимают руку!». Медленно поворачивая голову, он оглядел тех, кто был тогда у спортзала. Руки поднимались одна за другой. «Как же так — все „за“?!» — удивился Коити, и сам потянул вверх руку.
— Хорошо, можете опустить. Разумеется, учитель огорчен несчастным случаем, однако есть повод и для радости. Я восхищен учениками второй группы, другого я от вас и не ждал. Можете идти домой. Но давайте договоримся: выйдя из класса, вы забудете обо всем, что сегодня произошло. Никому ни слова! А теперь всем встать!
В коридоре Каори принялась размышлять, что будет, когда явятся репортеры. А они обязательно примчатся, если новенькая умрет. Жаль беднягу! Она не станет ничего скрывать от репортеров, все расскажет начистоту. Виновата Маюми. Ей, Каори, закроют лицо, изменят голос — никто и не узнает, что это она. Можно довериться маме, уж она найдет способ связаться с телевидением. Каори не заметила, как улыбка расплылась по ее лицу.
Уложенную на заднее сиденье автомобиля Рину везли в больницу. Ее сознание то растягивалось, то сжималось, как мехи немого аккордеона. Вид школьного двора, лишенного тени… Ей пять лет, она, не шелохнувшись, поджидает маму на станции в Сэндае; они путешествуют вдвоем; когда она ощутила себя брошенным ребенком, странным образом возник такой же пейзаж без теней. «Побудь здесь, никуда не уходи», — приказала мать, но ее все нет и нет, хотя девочка ждет уже целый час. Она до сих пор не знает, почему ей пришлось тогда провести в одиночестве этот бесконечно долгий час, почему отец не поехал с ними. Это единственное, что ее интересует по-настоящему, но она давно примирилась с мыслью: расспрашивать бесполезно, никто ничего не объяснит. Никто и не знает ничего. Сознание Рины помутилось.
К великому разочарованию Маюми, кровавое пятно на Ринином платье больше не представляется ей цветком розы. Гроздь винограда… листва… летучая мышь… золотая рыбка… облако в багровом закате… Она умела воображать и самые причудливые вещи, но именно это пятно крови больше, хоть убей, ни во что не превращается. Танака привел ее в библиотеку: «Подожди, пока за тобой придет мать». Прошел час, никто не появился. Настроение ужасное. «Кто бы сейчас со мной ни заговорил, все равно не смогу ответить». Беспокоило, поймет ли мама, что даже с ней она сейчас разговаривать не хочет. Может, и к лучшему: в таком состоянии не поговоришь о новенькой, ее вообще пора навеки забыть… Все равно ничего не скажу… С этой мыслью она уснула. Из окна библиотеки был виден опустевший школьный двор. Флагшток, качели, гимнастические снаряды на спортплощадке отбрасывали длинные-предлинные тени, казалось, они достигают самого края света.