[733], она обернула брезентом львов на Трафальгарской площади; подобно Уорхолу[734], выпустила фильм о трехстах шестидесяти голых задницах (без всяких фантазий назвав его «Неоконченный фильм № 4»). И в довершение всего заявила, что расстроена столь широким признанием. «Я презирала себя за то, с каким уважением относятся к моему творчеству, за то, какая я необычная и уникальная», — вспоминала она.
Вскоре после выставки в галерее «Индика» Йоко явилась в офис «Битлз», но Джона там не застала. Зато на месте оказался Ринго, и Йоко, взяв его в оборот, начала рассказывать о своей жизненной философии и искусстве. К несчастью, Ринго ни слова не понял и бежал от нее со всех ног. Рассуждай она яснее и о более приземленных вещах, вполне возможно, что мы говорили бы сейчас о Ринго и Йоко, а для конверта «Two Virgins» нагишом позировал бы Ринго, а не Джон. Или он все-таки настоял бы на одежде? И в поэзии Йоко тоже ощущалось бы влияние Ринго:
Поднимайся с грузом на холм.
Только недолго, иначе надорвешь спину.
Присядь у причала.
Смотри, как танцуют чайки.
А если подберутся слишком близко к твоей жареной картошке, врежь им хорошенько.
Возьми с собой мешочек гороха.
Высыпь его в кипяток.
Вари две минуты.
Слей воду и подавай к столу.
Некоторые описывают погоню Йоко за Джоном в образах хаммеровского ужастика: затянутая в черное фигура возникает из тумана в любое время дня и ночи. Тони Брамвелл рассказывает, как однажды она явилась в «Кенвуд», утверждая, что у нее назначена встреча с Джоном. Синтия, которая понятия не имела, кто такая Йоко, ответила, что мужа дома нет. Йоко вроде бы ушла, но «Синтия, выглянув в окно, увидела ее в конце подъездной дорожки. Йоко не сводила глаз с дома, будто силой воли пыталась отворить ворота. Через несколько часов Синтия снова посмотрела в окно — Йоко по-прежнему стояла там… дожидалась Джона. С наступлением темноты она исчезла. За Йоко такое водилось: она возникала ниоткуда и исчезала в никуда… Эти странные визиты продолжались в любую погоду».
Однажды, когда Йоко мокла под проливным дождем, мать Синтии сжалилась над ней и впустила в дом, чтобы вызвать по телефону такси. «Позднее, обнаружив в прихожей кольцо, забытое Йоко, миссис Пауэлл сказала: «По-моему, она еще вернется»».
Брамвелл говорит, что ежедневно от нее приходили письма и открытки, «загадочные записочки с крошечными черными рисунками или непонятными фразами». По его словам, однажды Йоко прислала разбитую белую чашку, перемазанную краской и уложенную в коробку из-под тампонов.
Сама Синтия описывает ее не столь готично, хотя признает, что Йоко как будто жила у почтового ящика и с безумной частотой посылала Джону письма. Синтия вспоминает, что впервые увидела Йоко во время встречи битлов с помощником Махариши, когда оговаривали детали предстоящей поездки в Ришикеш. «Мы вошли, и я заметила, что в одном из кресел сидит маленькая японка, одетая в черное. Я сразу поняла, что это Йоко Оно. Что она там делала? Неужели ее пригласил Джон? Но зачем?»
Йоко сидела неподвижно и молчала. Когда Джон с Синтией вышли к машине, шофер распахнул дверцу, и, «к моему изумлению, Йоко первой уселась в салон.
Джон посмотрел на меня, мол, «не знаю, в чем дело», недоуменно пожал плечами и развел руками». Йоко попросила ее подвезти, назвала адрес: Ганновер-Гейт, номер 25[735] — и продолжала молчать всю дорогу.
— Что это было? — спросила Синтия, когда Йоко вышла из машины.
— Понятия не имею, Син, — ответил Джон.
Некоторые уподобляют Синтию страусу, но дурочкой она не была: «Джон утверждал, что не приглашал Йоко и не знал, что она туда заявится, но мне было совершенно ясно, что он ее сам и позвал».
Среди фанатских писем Синтия обнаружила послание от Йоко: та извинялась, мол, «я только о себе и говорю, спасибо за терпение, я постоянно думаю лишь о тебе и всякий раз, как мы прощаемся, боюсь, что это навсегда». Синтия устроила Джону допрос. «Да она чокнутая, психованная художница, просит спонсировать ее, — утверждал Джон. — Маньячка, хочет денег на свое авангардистское дерьмище. Пустяки».
109
В феврале 1968-го битлы вылетели в ашрам Махариши в Ришикеше: Джон и Джордж на десять дней раньше более осторожных Пола и Ринго. «Им не нужна реклама, поклонники и пресса, — уведомил Мэл Эванс рой репортеров у ворот. — Они хотят побыть одни, чтобы медитировать и окунуться в святые воды Ганга… Они приехали на три месяца для медитации и совершенно точно останутся до конца курса».
На следующий день Махариши Махеш Йоги, чуждый какой-либо скромности, объявил, что обещает «за эти три месяца превратить Харрисона, Леннона, Маккартни и Старра в полноправных учителей или почти что в гуру индуистской медитации. Джон и Джордж пробыли здесь всего несколько дней, но уже фантастически продвинулись вперед. Поначалу у них щадящий режим: в день они медитируют всего по несколько часов. Я питаю их философией высокого порядка в простых выражениях».
На первый взгляд, снимок — как школьная фотография. В центре директор, а рядом с ним на помосте — старосты и лучшие спортсмены. Но чем дальше от важных особ на первом плане, тем скромнее: младшеклассники, учителя на замене, воспитатели и медсестры; лысеющие, неприметные, пожилые, незначительные. Это обычные люди, которые забронировали себе места в ашраме еще до битлов. Среди них — Гюнтер, пилот «Люфтганзы»; Тони, крупье из Лас-Вегаса; и Нэнси, жена комментатора.
Не хватает только Миа Фэрроу[736]. С самого начала Махариши суетился вокруг нее, увенчивал короной, обвивал ей плечи гирляндами и беспрестанно просил фотографироваться. В конце концов ей это надоело, и она отправилась на пятидневную охоту на тигров. «Такое обращение напоминало ей назойливые приглашения голливудских киностудий», — объяснял ее друг, актер Том Симкокс, снимавшийся в сериалах «Бонанза» и «Дымок из ствола»[737].
© Keystone Features/Hulton Archive/Getty Images
Махариши лично спланировал групповой снимок и руководил сооружением помоста, указывая двум послушникам, где именно разместить цветы, растения в горшках и портрет Гуру Дэва. Он же без всякого смущения разместил участников по степени их значимости, усадив самых важных гостей вперед. Прочим ученикам, облачившимся в свои лучшие наряды, просто указывали, какое место занять.
Итак, пока те, кто попроще, жарились на солнцепеке, Махариши прохлаждался в тенечке, в рощице по соседству — вместе с битлами, их спутницами, Дженни — сестрой Патти Бойд, Майком Лавом из The Beach Boys и Волшебным Алексом Мардасом. Такая вот ашрамическая версия королевской ложи на скачках в Аскоте. Наконец престарелый фотограф, владелец лавки в Ришикеше, с трудом втащив на холм тяжеленный фотографический крупноформатный (8×10 дюймов) аппарат в деревянном корпусе, отделанном латунью, объявил, что готов к съемке. Махариши со своими избранниками примкнул к остальным.
Фотограф нырнул под черное полотнище и принялся выстраивать кадр и фокус. То и дело он высовывался наружу, крича: «Готово! Все сделайте счастливые лица!», — и нажимал кнопку в правой руке. Однако распоряжался тут Махариши, пеняя фотографу: «Прежде чем снимать, надо предупреждать: один, два, три… Перед каждым кадром!» Когда ему показалось, что камера расположена слишком низко, он скомандовал: «Выше! Разве оттуда хороший кадр получится?»
Строгий порядок рассадки соблюдался и по вечерам в лекционном зале — «затхлом амбаре с белеными стенами и полом из плиток кизяка», как описывал его один из присутствовавших. Битлы с женами сидели рядком на плетеных стульях, а все остальные выстраивались позади.
«Махариши неизменно опаздывал самое меньшее на час и приходил, кивая и невнятно вознося хвалу Гуру Дэву, — вспоминал один из участников. — Кокетливо улыбаясь, он усаживался на шкуру антилопы, скрестив ноги и поигрывая цветком или перебирая четки. Когда он говорил, его голос звучал мягко и успокаивающе, словно бы он обращался к нам из дальней дали, где все было куда проще».
Жизнь в Ришикеше была вовсе не спартанской. В 1963 году Дорис Дьюк, дочь табачного магната[738], пожертвовала на его постройку 100000 долларов. Странно думать, что если бы американцы не курили «Лаки Страйк» с таким смаком, то Махариши не развлекал бы битлов в Ришикеше, а они не сочинили бы бóльшую часть «Белого альбома». Ашрам занимал 14 акров в джунглях, и на его территории находились шесть просторных шестиспальных бунгало, здание почтамта, лекционный зал и бассейн. По ашраму разгуливали орущие павлины. Обслуживали комплекс сорок работников, включая поваров, уборщиков и массажистку. Перед приездом битлов завезли новые матрасы, а также занавески и зеркала. В комнаты битлов установили кровати с балдахином и электрические камины. «Как будто в «Батлинз» вернулись, — говорил Пол. — У каждого — свой домик».
Время от времени приходил портной и снимал с гостей мерку для индийской одежды. «Мы все ходили в пижамных штанах и мешковатых рубашках, а парни отрастили бороды», — вспоминала Патти Бойд.
Завтрак сервировали между 7 и 11 часами утра: овсянка, воздушная пшеница или кукурузные хлопья — на выбор, фруктовый сок и кофе, тосты с апельсиновым конфитюром или джемом. В 15:30 и 20:30 проводились полуторачасовые лекции, но насильно никого не сгоняли и за отсутствие не наказывали. Лекции охватывали самые разные темы: реинкарнация, медитация, природа творчества, как жить полной жизнью и астральные путешествия.
Даже Ринго, которому поездка в Ришикеш понравилось меньше всех битлов, не жаловался на местный ритм жизни. После перенесенных в детстве болезней он страдал желудком и, во избежание расстройств пищеварения от непривычных острых блюд, запасся целым чемоданом консервированной фасоли «Хайнц». О своей предусмотрительности он не пожалел. «Мы гуляли, медитировали или купались, — вспоминал он. — Да, там постоянно читали лекции и всякое такое, но все остальное напоминало отпуск. Махариши старался, чтобы нам было комфортно». Однако санитарными условиями Ринго остался доволен менее прочих: «Чтобы принять ванну, надо было распугать полчища скорпионов и тарантулов, так что приходилось поднимать шум. Если хотелось искупаться, то я начинал орать: «ТАК, КОРОЧЕ, Я ИДУ ПРИНИМАТЬ ВАННУ!» — и топал как можно громче. И, сидя в ванне, тоже вопил: «КАЙФ, КРАСОТА, КАК ХОРОШО!» Потом вылезал, быстренько обтирался и сматывался, пока снова не н