Тогда он перезвонил Джону.
— Что скажешь? — спросил тот.
— Ох, Джон, — вздохнул Спинетти, — я так и не осилил…
— Ну и ладно, я тоже. Забудь.
Однако же битлы проект не бросили. Единственным препятствием оказался сам профессор Толкин. Старше битлов на полвека и традиционалист по натуре, он лелеял особую неприязнь к популярной музыке, родившуюся из личного горького опыта. В 1964-м, на пике битломании, в гараже неподалеку от дома Толкина на Сэндфилд-роуд в Оксфорде репетировала местная группа. Профессор возненавидел этот шум. «Через три дома от нас живет некий молодой человек, который, очевидно, задался целью создать со своими приятелями битлогруппу, — писал он другу. — Шум стоит неописуемый».
Спустя четыре года «Битлз» явились к нему с предложением снять по трилогии фильм. Профессор Толкин мысленно вернулся в те дни, когда ему досаждало буйство из гаража по соседству, и, недолго думая, тут же ответил отказом.
128
Мой первый триместр в «Фарли-Хаус» закончился в июле 1965-го. Директор и основатель школы Джослин Трэппс-Ломакс, шестидесятилетний толстяк, одевался в ту же форму, что и ученики: серые фланелевые шорты, бойскаутский ремень, рубашки с короткими рукавами и сандалии «Старт-Райт». Ближе к концу тех долгих и жарких каникул нам сообщили, что мистер Трэппс-Ломакс умер от сердечного приступа, принимая ванну.
Директором стал учитель географии и рисования, которого все называли Си-Джей. Ему, человеку прогрессивному, было немногим больше тридцати. Приступив к своим обязанностям, Си-Джей первым делом решил переоборудовать заброшенный подвал под часовней в клуб для учеников старших классов, то есть для мальчишек в возрасте от одиннадцати до тринадцати лет. Клуб назвали «Пещера» — возможно, с намеком на «Битлз», — и состоял он из трех темных и сырых помещений, украшенных психоделическими фресками с изображением подводных пейзажей — их рисовали старшеклассники под руководством Си-Джея. В одном из помещений установили стол для пинг-понга, в другом — для бильярда, а в третьем расставили стулья, кресло-мешок и проигрыватели.
Двадцать второго ноября 1968 года, когда мне было ровно одиннадцать с половиной лет, вышел «Белый альбом». Будучи двойным, альбом продавался по двойной цене и стоил 3 фунта 12 шиллингов и 6 пенсов. Родители подарили мне его на Рождество, и следующие несколько месяцев я балдел от чисто-белого конверта, такого гладкого и лоснящегося; поочередно рассматривал четыре новеньких цветных фотопортрета битлов, теперь неулыбчивых, и, самое главное, изучал каждую деталь полноформатного постера, сложенного так, чтобы уместиться в конверт.
На одной стороне постера были напечатаны слова всех, кроме одной, песен — с самой первой на первой стороне («Back in the USSR»)[824] и до последней на четвертой стороне («Good Night»)[825]. Мне нравилось слушать песни и водить пальцем по строчкам, воображая, будто я управляю ими и они слетают с бумаги, наполняя комнату.
Многие из текстов вызывали больше вопросов, чем давали ответов. Что такое «stupid get»? Как может луковица быть стеклянной? Почему бы нам не сделать что на улице?[826]
Другую сторону постера занимал коллаж из фотографий, больших и совсем маленьких, таких, что еле разглядишь. Улыбки и тут встречались редко, да и то только на старых снимках: битлы с Гарольдом Уилсоном в марте 1964-го или сияющий Брайан Эпстайн, спокойный и расслабленный, в рубашке и галстуке, примерно в тот же год.
Однако в целом все четверо битлов выглядели угрюмыми. Если сравнить хмурые мины с «Белого альбома» с радостными улыбками на конверте «Please Please Me», вышедшего всего за пять лет до этого, то складывается дурное впечатление о богатстве и славе. Единственная «счастливая» фотография с «Белого альбома» (она же и самая формальная) — та, где бородатый Ринго Старр, одетый во фрак, танцует с очень довольной Элизабет Тейлор на фоне роскошной люстры и штор с ламбрекенами.
В то время для меня нормой были семейные фотографии, на которых все улыбаются или хотя бы изображают хорошее настроение, что, в сущности, одно и то же. Мы надевали лучшие наряды и послушно улыбались, когда фотограф говорил: «Скажите «сыр»!» А на коллаже, в правом верхнем углу один из самых крупных снимков: Пол в ванне, погруженный в мутную мыльную воду, небритый, с закрытыми глазами, совсем как бедолага мистер Трэппс-Ломакс. И никаких улыбок. Ближе к нижнему левому углу черно-белая фотография — Джон, совершенно голый, в очках, сидит на кровати, скрестив ноги по-турецки, и говорит по телефону, а рядом Йоко, вроде бы спит или делает вид, что спит (ее голова наклонена под очень неудобным углом). Обнаженки на постере — хоть завались. Ближе к центру, чуть дальше Элизабет Тейлор, еще один небольшой снимок: голый Пол стоит в ванной, набросив на плечи полотенце. Снимок сделан через окно: переплет рамы посередине скрывает причиндалы, но едва-едва. Чуть вверх и влево — рисунки Джона: он сам и Йоко, тоже голые.
Остальные фотографии очень плохого качества, как будто битлы перерыли груду забракованных снимков и выбрали самые мутные, самые нечеткие или самые неудачные. Смазанный поляроид: Джон, готовый врезать фотографу; фотография Джорджа, самая крупная из подборки: половина лица скрыта белым пятном засветки; размытое изображение: Ринго, скучающий за барабанами.
Коллаж получился бессвязным, но зачаровывающим. Или так: бессвязным и зачаровывающим, как и сам «Белый альбом». И точно так же как и альбом, коллаж выглядел современным, прогрессивным и дерзким, но в то же время навевал ностальгические чувства. Теперь-то я понимаю, что бóльшая часть снимков — из счастливых дней: либо из Ришикеша, либо со съемок «Help!», либо с церемонии награждения Клуба Варьете. Две фотографии переносят нас в Париж, куда Джон ездил отмечать свой двадцать первый день рождения вместе Полом еще до того, как они прославились. На одном снимке, наверняка сделанном Полом, Джон в черной футболке и котелке сидит на кровати. На втором — оба, сунув руки в карманы черных джинсов, угрюмо привалились к стене, обклеенной концертными афишами.
Сама фотография плохонькая: половина голов не попала в кадр, а объектив почему-то направлен на остроносые туфли.
Надпись размашистым почерком гласит: «Орден Британской империи нашему верному и возлюбленному Ринго Старру (Ричарду Старки, эсквайру)». Она тоже переносит нас в невинные денечки.
Кроме этих слов, на постере красуется еще одна надпись от руки, сделанная красной шариковой ручкой поверх отпечатка розовых губ:
я люблю тебя
Кто тут «я» и к кому относится «тебя»? Подсказок нет. Может, «тебя» — это меня? Мысль об этом почему-то пугала.
129
Вместе с моим школьным другом Чарли Миллером мы сидели в «Пещере», раз за разом слушали «Белый альбом», вчитывались в тексты песен и вглядывались в коллаж, как будто, если смотреть на него долго-долго, откроются все тайны взрослого мира. Почти все песни в альбоме были странными или пугающими: странная, визгливая «Wild Honey Pie», мрачные «I’m So Tired» и «Yer Blues» («I’m lonely wanna die»), — но ни одна не пугала так, как «Revolution 9», та самая, текста которой не было на постере. Как-то посреди пасхального триместра мы с Чарли взяли друг друга на слабó: хватит ли духа просидеть одному в «Пещере» без света, в полной темноте и дослушать «Revolution 9» до конца? Мы оба сделали несколько попыток — «Revolution 9», самая длинная из песен «Битлз», звучит 8 минут и 12 секунд, — но так и не выдерживали, включали свет и выбегали из подвала.
«Number nine, number nine, number nine, number nine, number nine…»[827] Звучало очень похоже на Джеймса Каллахана, тогдашнего премьер-министра, но на самом деле этот голос Джон обнаружил в экзаменационных записях Королевской академии музыки — по какой-то причине они хранились на студии EMI.
Трек быстро превращается в какофонию бессмысленных бормотаний и визгов: гудят машины, скандирует толпа, строчат пулеметы, инструменты играют задом наперед, стонут и кричат люди — и все это перемежается случайными фразами, произносимыми неизвестно кем и выуженными неизвестно откуда: «Every one of them knew that as the time went by they’d get a little bit older and a little bit slower». «Only to find the nightwatchman unaware of his presence in the building». «Take this, brother, may it serve you well»[828]. Не признающая власть мелодии Йоко издает прерывистое мычание, стоны, пронзительный вой, визги и произносит слова: «You become naked»[829].
Журнал «Роллинг стоун» заявил, что песня — «акустический лакмусовый тест рассеянной паранойи». Куда менее снисходительный «Нью мьюзикл экспресс» описал ее как «претенциозный образчик старой околесицы». В своей великолепной книге «Переворот в умах» Иэн Макдональд сперва предполагает, что песня в некотором роде пророческая: «В случайном взаимодействии фрагментов множества записей — закольцованных и проигранных в обратную сторону — представлено полускептическое, полубодрствующее, переключающее каналы состояние ума, в котором он [Джон] любил расслабиться (и которое четверть века спустя стало отличительной чертой целого поколения)». Однако он, в общем-то, согласен с двумя одиннадцатилетними пацанами, которые слушали песню в темноте, проверяя себя: «Прослушивание этой песни не утомляет и не озадачивает, а скорее внушает зловещий страх».
Однако Джон не сомневался в ее гениальности. Пит Шоттон помнит, как он заявил: «Это музыка будущего. Фигню, которой мы раньше страдали, можно забыть!
Когда-нибудь этим будут заниматься все, умение играть больше не понадобится!» Четыре дня подряд Джон и Йоко рылись в архивах EMI, подбирая отрывки классической музыки, речей, напевов и случайных звуков. В четверг 20 июня 1968 года, пока Пола с Ринго не было, Джон забронировал все три студии на Эбби-роуд, а все свободные инженеры-наладчики стояли вокруг в рабочих белых халатах, карандашами наматывая закольцованные ленты на катушки студийных магнитофонов, Джон и Йоко сидели за пультом, то приглушая, то усиливая звуки. Джеффa Эмерика все это не впечатлило: «Сотрудники были недовольны, потому что сессия затянулась за полночь, а всем хотелось домой. Многие работали в студии с девяти утра». Трек закончили ранним утром 21 июня, в половине четвертого.