— На завод, приятель?
Панов кивнул и неожиданно для себя спросил:
— Скажите, вы кончали военную школу?
— Училище кончил. Точно. А вам зачем?
— А где это училище находится?
Лейтенант лукаво подмигнул:
— На территории Советского Союза. Поступить хочешь? Советую в артиллерийское. Будешь «богом войны»!
— Да где ж оно есть?
— Узнаешь в военкомате Ну, бывай здрав, не кашляй!
Лейтенант, откозыряв, четко повернулся, зашагал по тротуару, цокая подковками сапог. Панов проводил его взглядом, ощущая острейшую зависть к этому юноше. Встреча оказалась решающей. Панов уволился с завода. Возвратился в Москву и, не заезжая домой — ему не хотелось попадаться на глаза землякам, — проехал в военкомат. Там с большим трудом ему удалось навести справки об одноклассниках, узнать номер дивизии. В тот же день он записался добровольцем. Месяц его продержали в запасном полку, затем, присвоив звание сержанта — расторопный, смышленый, прекрасный спортсмен, Панов обратил на себя внимание командира полка, — направили в маршевую роту для пополнения.
Панов очень обрадовался, когда ему удалось разыскать одноклассников. Но прошло несколько дней, рота втянулась в бои, и Панов жестоко раскаялся в содеянном: страх, липкий, животный страх, терзал его, сковывал движения, леденил кровь, задерживая дыхание. Но он умел владеть собой и внешне оставался спокойным.
Глава шестнадцатаяОхота
Наступила зима. Суровая зима сорок первого года. Земля промерзла больше чем на метр. Отрывать окопы, траншеи, котлованы для землянок и блиндажей было очень трудно.
Маленькие саперные лопатки, пружиня, отскакивали от земли, вырывались из рук, но дело свое делали. Тяжелые ломы, с силой ударяясь о поверхность, дробили ледяную корку, выворачивали смерзшиеся комья.
Стрелковая ополченская дивизия, отдохнувшая во втором эшелоне, была выдвинута на позиции и спешно занимала оборону.
Рота Быкова окапывалась на высоком берегу реки. В эти дни грязно-серые облака затянули небо хмурой пеленой, и авиация противника, так надоевшая уже за время войны, не появлялась.
Быков, широкий и длиннорукий, шел по участку обороны и неторопливо давал указания командирам взводов и отделений. На участке Бельского он остановился.
Красноармейцы поговаривали, что командир роты неравнодушен к первому взводу и под всякими предлогами задерживается у «бельчат», как называли в шутку бойцов первого взвода Если бы Быкова кто-либо открыто упрекнул в этом, он возмутился бы, хотя в душе и понимал, что упрек имеет под собой почву. Быкова тянуло к бойцам первого взвода, но именно к бойцам, — самого Бельского командир роты недолюбливал.
«Фасон давит, — думал Быков, — парень с гонором. Одно слово — „поручик“». Но в бою этот «поручик» зарекомендовал себя совсем неплохо: хладнокровно ходил в атаку, не терял управления, не боялся вражеской артиллерии и во время артналета никогда не бросался на землю.
— Ты что, заговоренный? — удивился Быков. — Почему не укрываешься?
Бельский смущался.
— Я командир, мне не положено!
— Ах ты, герой! А я разве не командир?
— А вы тоже, товарищ старший лейтенант, снарядам не кланяетесь!
— Ну, мне можно!
— Конечно, — соглашался Бельский и, обращая все в шутку, добавлял: — что положено орлу, то не положено ослу.
Оба смеялись, и Быков видел своими острыми крестьянскими глазами, что в командире взвода сидит такой же упрямый чертенок, как и в нем самом.
«Пожалуй, это роднит нас», — подумал как-то Быков, но отношения к лейтенанту не изменил.
На участке Бельского работа шла полным ходом. Отделения поспешно окапывались, стремясь поглубже уйти в землю. Бойцы, поругивая звеневшую от мороза землю, размеренно наклонялись, вонзая лопаты в мерзлый грунт. Жилистый, сухощавый Каневский в расстегнутом ватнике, не замечая Быкова, отрывисто говорил, показывая на сломанные лопаты:
— Производство! Я бы им за такое производство прописал лекарство. Не лопаты, а недоразумение!
— А что, гнутся? — спросил Быков.
— Смирно! — крикнул издали Иванов.
— Вольно! Гнутся, говорю, лопаты?
— Гнутся, спасу нет! Производство хреновое!
— А если чуть поднажать — ломаются начисто, — вмешался в разговор Тютин. Сжимая тяжеленный лом, голый до пояса, он блестел от пота, словно намазанный жиром.
— Ты нажмешь! — поддел Кузя. — Береги косточки!
— Замерзнешь, зачем разделся? Простудишься!
— Ничего, товарищ старший лейтенант! Ко мне ни одна хворь не пристанет.
Тютин взмахнул ломом и, «хакнув», как дровосек, вонзил его в землю, отколов порядочный кусок замерзшего грунта.
Быков пошел дальше и наткнулся на Бельского. Командир взвода отчитывал Андрея Курганова и Захарова за то, что они отрыли окоп неполного профиля. Быков удержал лейтенанта от обычного рапорта и махнул рукой — продолжай, мол, свое дело.
— Вы, товарищи, знаете, что такое окоп полного профиля? Вам это известно?
— Известно, — сдерживая раздражение, отвечал Захаров.
— Прекрасно. А если известно, то почему вы делаете то, что не положено? Погибнуть захотели? А вам, Курганов, и вовсе стыдно! Помните, как летом вас танк утюжил? Помните, что вас спасло? Окоп полного профиля. Помнить надо! Нашли своих, пример показывать надо, как положено. Короче говоря, отрывайте новый окоп, этот слишком широк, осколков нахватаете.
— Новый? — Ленька посмотрел на Бельского с ненавистью.
— Новый, новый, полного профиля, такой, как положено.
Через час приехала кухня. Ее появление встретили восторженно. Чуриков, любивший армейский приварок, стал помогать повару разливать суп по котелкам и угостил его трофейной сигареткой.
— Благодарствую! — Толстый повар Федотыч затянулся дымом и сплюнул — Трофейное не уважаю, трава травой!
— Вы правы, Федот Федотыч! — угодливо согласился Чуриков. — Одно слово — эрзац. — И, хотя ему самому сигареты нравились и он не любил крепкого, забористого самосада и вышибающей слезы махры, он тотчас выкинул пачку в ельник.
— На что ж так-то? — покачал головой повар. — Дал бы кому-нибудь…
— Барахло! А ваше мнение для меня все.
Федотыч покачал головой и сунул в котелок Чурикову разваренный кус мяса.
Боец пробормотал благодарность, а когда Федотыч кончил раздачу, сказал, желая польстить повару:
— Да, работенка у вас! Сложна! Прямо сказать — ответственное дело целую роту накормить, шутка ли!
— Эх, парень! — сокрушенно проговорил Федотыч. — Это разве работа? Что я варю? Щи да каша — пища наша, да пшенный концентрат, что бы им на том свете фрицев кормили! Тоже ассортимент! Тьфу! Ты бы взглянул, как я в мирное время кулинарил. Скажем, принял заказ котлету «де-воляй» приготовить…
— Как, как? — вытаращил глаза Чуриков.
— Наваляй! — невозмутимо откликнулся Кузя.
— Да, берешь, значит, куриную ножку, жаришь в масле и сухарях, косточка, как пистолет, торчит, гарнирчик из свежинки — огурчик, молодая картошечка — объедение! Или свиную отбивную, или мозги «фри».
Кузя, не удержавшись, громко срифмовал последнее блюдо. Все покатились со смеху, Федотыч обиделся, а подошедший Каневский сказал:
— А не мешало бы теперь в «Метрополе» посидеть! Заказал бы сейчас сборную солянку, шашлык, пивца пару бутылочек!
— А для аппетита?
— Особую московскую, сто пятьдесят с прицепом.
— А я бы картошечки с салом поел! — сказал Иванов. — Молока бы выпил.
— Это можно! — оживился Чуриков. — Разрешите в деревню сбегать?
— Я тебе сбегаю!
— Да вы не думайте, я за деньги куплю, вот они! — Чуриков достал две красные тридцатки.
Иванов не успел ответить. Раздался чудовищной силы взрыв. Все потонуло в облаке инея, слетевшего с деревьев.
— Вот это ахнуло!
— Недалеко где-то фриц бросил!
Взрыв повторился. Высоко в небе послышался свист, словно там метался, вспарывая воздух, осколок. Красноармейцы оглядывали небо в поисках невидимого врага.
— Не туда смотрите! — проговорил Быков. — Дальнобойная артиллерия крупного калибра.
— Дожили… — помрачнел Каневский, — по Москве из орудий бьют…
— Ну, не по Москве, — возразил Бобров.
Новый снаряд со свистом пролетел над головой и разорвался далеко позади, в маленьком селе.
— Вроде чемоданов, какие летали в ту войну, только, пожалуй, покрепче.
— Ничего себе, батя, утешил! — рассмеялся Каневский. — Такая штучка сильно зашибить может.
— Товарищ старший лейтенант, — подскочил к Быкову Кузя, — разрешите пойти в разведку, я эту чертову пушку взорву.
— Не разрешаю, — сдержал улыбку Быков, — нельзя! Впереди нас пехота — первая линия. Нельзя у них хлеб отбивать.
К вечеру, когда обстрел прекратился, Андрей пошел в наряд. Ему выпало охранять левый фланг роты, упиравшийся в густой лес. Андрей ходил взад-вперед, чтобы не замерзнуть, и постукивал ногой об ногу. Вдруг кусты зашевелились, Андрей мгновенно вспотел, перехватил винтовку.
— Стой! Кто идет?
— Я, — сдавленно послышалось в кустах.
Андрей щелкнул затвором;
— Стреляю!
— Стреляй! Черт с тобой… — Из кустов, широко улыбаясь, вылез Ника Черных.
— Ника! Да я в тебя чуть-чуть не выстрелил!
— Ничего! Чуть-чуть не считается. Кроме того, ты бы со страху не попал. Подумаешь, снайпер!
— Но-но-но! На кого хвост поднимаешь?
— А ты кто такой?
— Я часовой, лицо, облеченное доверием. Пшел!
— Ладно, ладно, «лицо»! Я пришел скрасить тебе скучную армейскую обязанность. Развлечь тебя пришел. Если ты против, уйду!
— Я пошутил! — ухватил друга за рукав Андрей. — Оставайся!
— То-то. Если бы ты знал, Андрей, как хочется тебя головой в сугроб окунуть! Я сейчас попробую.
— Часовой — лицо неприкосновенное.
Черных походил по леску, сломал коленом обледенелую суковатую палку и вдруг крикнул:
— Андрюша! Смотри, нора!
— Врешь?
— Ей-ей! Иди сюда.
У корневища рябины в снегу чернело отверстие.