– В таком случае, я полагаю, вы хотите обвинить меня? – холодно спросил баронет.
– Нет, если вы согласитесь отдать мне руку Мэй Пенфолд.
– Я не могу вынудить ее.
– Нет, но вы ее опекун и можете влиять на нее.
– А если я откажусь?
– Вы сделаете это на свой страх и риск.
– И этот риск?..
– Для вас это означает виселицу! – грубо оборвал его Эллерсби.
Двое мужчин несколько мгновений стояли в мертвой тишине, пристально глядя друг на друга, в то время как трое слушателей с бьющимися сердцами ждали конца разговора, который, казалось, обещал разгадку этой необычайной тайны.
Некоторое время Бэлскомб пребывал в глубоком раздумье, а затем поднял на собеседника решительный взгляд.
– Я отказываюсь удовлетворить ваше требование, – твердо сказал он.
– Тогда вы должны принять последствия.
– Я готов.
Эллерсби помолчал с минуту.
– Не скажете ли вы мне причину вашего решения?
– Во-первых, потому, что я невиновен в преступлении, которое вы мне приписываете, а во‐вторых, я полагаю, что именно вы поместили сюда этот отравленный наконечник стрелы, чтобы обвинить меня в убийстве.
– Я могу говорить с вами откровенно, – холодно ответил Эллерсби, – потому что вы в моей власти. Я положил туда отравленный наконечник стрелы, чтобы получить улики против вас!
– Так это вы убили мою жену! – воскликнул Бэлскомб, шагнув к нему с наконечником стрелы в руке.
– Я никогда этого не говорил! – дерзко возразил Эллерсби. – Но вот что я вам открою: я встретил вашу жену в тот вечер, когда вы ушли от нее, и попросил у нее эти письма, так как они компрометировали и ее, и меня. Она сказала мне, где они находятся, и описала тайник. В прошлый раз, когда я был здесь, я искал и обнаружил его, но писем там не оказалось.
– Да. Потому что я их забрал.
– Но хоть я и не нашел писем, я увидел кое‐что получше – медальон с моим портретом, который вы сорвали с шеи вашей жены в ту ночь; поэтому, поскольку я намереваюсь жениться на мисс Пенфолд и хочу, чтобы вы мне помогли, положил туда наконечник стрелы, чтобы заставить вас ради своей же безопасности помочь мне. Я добился успеха, и вы должны сделать то, что я прикажу, или проиграть.
– Дьявол! – в бешенстве закричал Бэлскомб. – Это вы убили мою несчастную жену, не отрицайте! Я вижу это по вашему трусливому лицу; я обвиню вас перед всем миром и повешу за ваше преступление!
– Ба! Кому больше поверят, вам или мне? Против меня нет никаких улик!
– Ваше собственное признание!
– Это не признание в убийстве; то, что я сказал вам наедине, я буду отрицать публично – у вас нет свидетелей.
– Вы лжете! Вот три свидетеля!
Мужчины с криком обернулись – на пороге комнаты стояла Мэй Пенфолд с торжествующим выражением в глазах, а за ней – Даукер и Норвуд. Эллерсби понял, что просчитался, и с криком устремился к двери библиотеки, но не успел добежать до нее, как Бэлскомб бросился на него и повалил на пол. Двое мужчин катались по полу, отчаянно сражаясь, а затем к ним присоединился Даукер, чтобы помочь скрутить Эллерсби, когда внезапно его сопротивление прекратилось и он стал совершенно безвольным.
– Все кончено, – тихо произнес он с мертвенно-бледным лицом, когда Бэлскомб поднялся. – Вам так и не удастся наказать меня.
– Вам не избежать виселицы! – воскликнул, задыхаясь, Бэлскомб.
– Да, я избегну ее, – презрительно усмехнулся Эллерсби, – и по вашей собственной вине. Вы забыли, что у вас в руке отравленный наконечник стрелы, и ранили меня.
Он поднял правую руку, и все увидели длинную красную рваную рану в том месте, где кожу разорвало острие.
– Через десять минут я буду покойником, – тихо проговорил молодой человек. – Никакая наука в мире не сможет спасти меня сейчас.
– Проклятие! – в ярости выдохнул Даукер, в то время как остальные трое в ужасе молчали.
– А! Вы сердитесь, что я от вас ускользнул, – сказал Эллерсби со свойственным ему цинизмом. – Утешайтесь, мой проницательный ловец воров, моя поимка не сделала бы вам чести, так как сами вы напали на ложный след. Вы подозревали Десмонда, Каллистона, Лену Саршайн и Бэлскомба – всех, кроме одного. Я дурачил вас до конца, и теперь, когда я пойман, мне все равно удастся вырваться из ваших лап.
Мэй Пенфолд шагнула к нему.
– Раз уж вы так глубоко согрешили, – мягко произнесла она, – вам лучше покаяться и во всем признаться, чтобы освободить Майлза из тюрьмы. А я тем временем схожу за доктором.
Он сделал ей слабый знак остаться.
– Никакой доктор мне не поможет, – возразил он слабым голосом, – но я все расскажу, мистер Даукер, может быть, запишет это, и если успею, я… я подпишу.
– Я напишу ваше признание, – ответил Норвуд и, усевшись за письменный стол, взял ручку и стал ждать.
Это была странная сцена. Эллерсби лежал на полу с полузакрытыми глазами, Бэлскомб застыл, прислонившись к письменному столу, в разорванной одежде, с бледным измученным лицом, а Мэй Пенфолд стояла рядом с Даукером и с жалостью смотрела на умирающего у ее ног.
Понимая, что жить ему осталось недолго, Эллерсби сразу же приступил к делу:
– Я, как вы знаете, родился в Вест-Индии и приехал в Англию, чтобы получить образование. В раннем детстве меня воспитывала нянька-негритянка, и перед отъездом из Барбадоса она дала мне наконечник стрелы, который, по ее словам, был пропитан смертельным ядом, и одна царапина могла убить человека. Наверное, что‐то связанное с их культом Обиа. Она велела мне использовать его против врагов, но я не был настолько диким, как она, хотя в моих жилах и течет негритянская кровь, и меня это не слишком беспокоит. Я закончил свое образование и стал появляться в обществе. Однажды в Фолкстоне я встретил Амелию Диксфол и полюбил ее – вы даже не представляете, как я ее любил, со всей безумной страстью креола. Она водила меня за нос, пока не превратила в своего раба, и отказывалась выйти за меня замуж, по крайней мере два года – по какой причине, я тогда не знал, но теперь понял: она хотела выйти замуж за титулованную особу и держала меня около себя, чтобы стать моей женой, если не удастся осуществить свои амбиции. Я уехал за границу и, вернувшись, обнаружил, что она вышла замуж за Бэлскомба. Я встретился с ней и упрекнул в предательстве, но она не стала ничего объяснять, только посмеялась надо мной. Потом я услышал, как она вела себя с Каллистоном, и поклялся, что убью ее, если она предпочтет его мне. Она отрицала, что любит его, а потом я услышал о ее предполагаемом побеге и решил обратиться к ней еще раз, а если мне не удастся образумить ее, поклялся, что убью ее отравленным наконечником стрелы. Я думал, что увижу ее в этот вечер, поэтому, переодевшись в вечерний костюм, положил наконечник стрелы в карман и пошел на Парк-лейн. Мне сказали, что она отправилась на бал к графине Керсток, и я решил, что это просто уловка с ее стороны. Я пойду в квартиру Каллистона и поговорю с ним. Я отправился к нему на Пикадилли, но так как не знал, где он живет, то нашел его дом только через некоторое время. Я уже собирался войти, когда увидел Бэлскомба и задался вопросом, что он здесь делает. Пока мы ждали, вышла какая‐то женщина, и я сразу узнал в ней леди Бэлскомб. Я видел, как сэр Руперт пошел за ней, и был свидетелем их спора под фонарем; видел, как он сорвал медальон, а потом леди Бэлскомб убежала. Я последовал за ней и нашел рассеянно бредущей в тумане. Она узнала меня, и у нас состоялся бурный разговор. Я настаивал, чтобы она пошла ко мне в гостиницу и уехала со мной утром, заявив, что теперь, когда ее муж увидел, как она выходит из дома Каллистона, он подаст на развод. Потом я спросил ее о письмах, и она сказала мне, где они. Я обещал, что заберу их, и тогда сэр Руперт никогда не узнает, с кем она уехала. Она согласилась поехать со мной и дошла до Джермин-стрит, но потом передумала и сказала, что любит Каллистона и ненавидит меня. Она упорствовала в том, чтобы утром отправиться в Шорхем, и так издевалась надо мной, что я обезумел от гнева и решил убить ее. Поэтому я притворился, что согласился с ее словами, и только попросил поцеловать меня в последний раз. Она так и сделала, и, обнимая ее, я ранил ее в шею отравленным наконечником стрелы. Она думала, что просто укололась булавкой, но когда она умирала, я признался ей в том, что сделал, и сказал, что теперь она никогда не сможет быть любовницей или женой другого мужчины. Вскоре после этого она умерла, и тогда я стал думать о том, как отвести от себя подозрения, и отправился на бал к графине Керсток, чтобы обеспечить себе алиби, если это будет необходимо. Возвращаясь, я поднялся по ступенькам, где оставил ее, чтобы посмотреть, там ли она еще, думая, что тело, возможно, уже было обнаружено. Однако она все еще лежала там, и я позвал полицейского. Остальное вы знаете. Что касается наконечника стрелы, то я положил его сюда, когда искал письма, чтобы свалить вину на Бэлскомба, потому что знал, что все его действия в ту ночь выглядели очень подозрительно.
Тут он замолчал, потому что глаза его остекленели, а голос ослабел и затих. Норвуд записал слова, слетевшие с его губ, и теперь поднес бумагу и ручку, чтобы тот подписал ее. Умирающий с усилием приподнялся на локте и с трудом расписался в указанном адвокатом месте. Затем Бэлскомб и Норвуд поставили свои подписи в качестве свидетелей, после чего последний положил признание в конверт.
Яд действовал быстро, и теперь Эллерсби находился в полукоматозном состоянии, его глаза закрылись, а дыхание замедлилось. Он снова заговорил сонным голосом, который звучал так, словно он был где‐то далеко:
– Это ирония судьбы… привела меня сюда… к моей смерти. Я пришел, чтобы победить, и остался, чтобы умереть… Древние греки были правы… Человек… раб судьбы… Немезида… все расставит по местам… если есть… мир… за пределами… я… я… найду…
Его тихий монотонный голос оборвался, и голова откинулась назад; казалось, он спал, но свидетели знали, что это его последний земной сон, а когда он проснется, то будет уже в другом мире.