троили. Надо наверняка. Так что с ним случилось… почти?
– Вынули из петли, – сказал Ванзаров. – Еще бы немного, и не успели. Просто чудо, что я зашел к нему в дом. Вот, записку написал… – он вложил в ее руку мятый клочок.
Потрогав бумагу кончиками пальцев, Бетси выразила недовольство.
– Никак не научусь различать буквы… – она протянула назад. – Прочтите, что там.
– Извольте… «Я больше не могу и не хочу продолжать эту бесполезную жизнь. Мне стало мучительно больно, что из-за моей прихоти погибло столько людей. Я взываю о прощении и прошу никого не винить. Все, что я делаю, я делаю по собственной воле и в здравом рассудке. Молитесь за мою несчастную душу. Прощайте. С.А. Каренин». Число не проставлено.
– Какая мещанская пошлость, – сказала Бетси. – Даже не мог уйти, как светский человек, легко и достойно, без этих раздирающих душу слов.
– Княгиня, как человек и полицейский взываю к вашей помощи! Смените гнев на милость. Пожалейте его хотя бы ради маленького Сережи. Все уже убедились в силе вашего проклятия…
– Так что вы от меня хотите? – спросила несколько удивленная Бетси.
– Отмените проклятие! – потребовал Ванзаров.
– Как я могу? Это происходит помимо моей воли. Я могу только выпустить джинна, но он мне не подчиняется.
– Ну, тогда хотя бы заставьте Надежду Васильевну вернуться к Сержу. Ему сейчас так нужна ее поддержка. В конце концов, покажите ей эту записку… – он сунул бумагу обратно, но Бетси отказалась ее взять.
– Уже ничего нельзя изменить, – сказала она. – Прощайте, мой гордый рыцарь. Мне будет вас не хватать. Впрочем, мой дом всегда открыт для вас. Помните: я многое могу в этом мире…
Не желая продолжать, Бетси откинулась на спинку кресла, сделав вид, что заснула. Ресницы ее вздрагивали, она слишком крепко сжимала веки. Ванзаров не стал тревожить пожилую даму и вышел.
Он спустился в прихожую и столкнулся с Татьяной. Она ждала как будто именно его.
– Господин Ванзаров, прошу уделить мне минуту внимания, – сказала она.
– Извольте, Татьяна Степановна, – сказал он.
– В свете произошедших событий, а также в связи с тем, что муж мой получил новое высокое назначение, заняв важный пост в министерстве, я не могу более рисковать его карьерой и нашей семьей.
– Рисковать карьерой не стоит, – согласился Ванзаров.
– Прошу не перебивать… Хочу напомнить, что между нами ничего не было и быть не могло. Надеюсь, вы это достаточно осознаете. Прошу более никогда не искать со мной встречи. А если где-нибудь мы окажемся в публичном месте, прошу не показывать, что вы меня знаете. Прощайте…
Татьяна пошла по лестнице, гордо неся спину, как и полагается супруге влиятельного чиновника.
– Мы с вами даже не знакомы, госпожа Вертенева, – ответил Ванзаров ей вслед. И это была чистая правда. С этой женщиной он был решительно не знаком.
66
Дверь открыла Надежда Васильевна.
– Вот как! – воскликнул Ванзаров. – Какая приятная неожиданность. А где новоиспеченная графиня Вронская?
– Поехала выбирать платья.
– Ну, конечно! – Ванзаров щелкнул пальцами. – Чем же еще заняться девушке, превратившись в графиню. В таком случае я к вам. Вы позволите?
Надежда Васильевна отступила в комнату. В номере появился накрытый столик, на котором возвышалась фарфоровая триоль с фруктами, ваза с конфетами, холодные закуски, розетки с черной и красной икрой и ведерко с шампанским, – новоиспеченная графиня желала наверстать все, чего так долго была лишена.
– Надо прощать маленькие слабости, – словно извиняясь, сказала Надежда Васильевна.
Ванзаров выразил полное согласие.
– Как раз о прощении хотел бы с вами поговорить, – сказал он.
– Кого же мне прощать?
– Вашего мужа. Сергей Алексеевич находится в том состоянии, когда нуждается в вашей помощи.
– Неужели? – спросила Надежда Васильевна. – Тогда я расскажу вам кое-что. Сегодня утром меня вызвали в охранное отделение. Меня спрашивали, что я думаю о смертях, что случаются вокруг моего мужа. Я защищала его. Потом мне показали его записку к какой-то певичке. Он назначал ей встречу в нашем доме. Потом Ани рассказала мне, что в этой гостинице, чуть ли не на этом этаже, проживает некая особа из императорского театра, которая является официальной содержанкой и любовницей моего мужа. И об этом, оказывается, знают все мои родственники. Полагаете, все это можно простить? Ради чего?
– Хотя бы ради вашего сына, – ответил Ванзаров. – Ради вашей семьи.
– Нет никакой семьи. Давно уже нет ничего. Каренина интересует только прибыль его предприятия и, как оказалось, балерины. Он копия своего отца: безжалостный и бессердечный.
– Сегодня Каренин совершил попытку самоубийства. Его чудом спасли. Вернее, я спас. Зашел к вам на Большую Морскую… В общем, все закончилось благополучно. Ваш швейцар Василий Лукич и ухом не повел. Нашли бы холодный труп, висящий в кабинете.
Надежда Васильевна задумалась, словно не вполне веря в то, что услышала.
– Этого не может быть, – наконец сказала она. – Он вас разыграл. Серж всегда осуждал мать за то, что она решила свести счеты с жизнью. Это невозможно…
Ванзаров протянул ей записку.
– Вот это он оставил на столе. Прочитайте.
Она взяла листок, недоверчиво присмотрелась и прочла, кажется, несколько раз.
– Прошу вернуть, мне в дело подшить надо, – попросил Ванзаров. – Такими вещами не шутят.
– Что вы хотите от меня? – тихо спросила Надежда Васильевна.
– Чтобы вы простили и вернулись к нему. И, может быть, спасли его. Если человек с таким характером, как у Каренина, надумает покончить с собой, он это сделает. Рано или поздно. Скорее рано. Быть может, уже завтра. Я не могу упрятать его в камеру и не могу быть все время рядом. А вы – можете. Простите и спасите его.
Надежда Васильевна встала. Пальцы ее были сцеплены замком.
– Благодарю, господин Ванзаров, за вашу помощь, я для себя все решила, – сказала она ровным голосом. – Я слишком много пережила, вытерпела и передумала за эти дни. Завтра утром я забираю Сережу и уезжаю. Меня больше не интересует жизнь и судьба этого человека.
Ванзаров казался глубоко опечаленным.
– Это ваше право, – сказал он. – Перстень можете забрать у нас на Офицерской, когда вам будет угодно. Он будет вас дожидаться.
– Мне он больше не нужен, – ответила Надежда Васильевна. – Не хочу даже прикасаться к вещи, принадлежавшей этому человеку.
67
Ночь была тиха и доверчива. Она прильнула к городу, уснув в его объятьях. Сон ее не тревожили. Фонари шуршали газовыми язычками, ворота поскрипывали, впуская позднего постояльца, чтобы укрыть его шаги в глубинах двора. Вода в реках и каналах стояла недвижно, отражая дома черным зеркалом. В редких окнах горел свет. Редкий дворник сиживал на каменной тумбе, поглядывая в звездное небо и что-то бормоча. Редкий городовой шаркал по мостовой, мечтая об утренней смене. Самые опытные постовые убрались в ближайшие дворницкие, где сиживали за неспешным чаем или тревожно дремали, пристроившись на стуле. В такую ночь нельзя и думать, что случится неприятность. Кажется, весь мир предается покою, и ничто его не потревожит. Каждый звук в ночной час разносился далеко по улице и казался невозможной грубостью.
Афанасий Курочкин посмотрел на часы и не смог совладать с беспокойством. И было от чего занервничать. Филеры его скрывались так ловко, что самый опытный глаз не сумел бы различить в темных углах подворотен незаметные фигуры. Они слились с уличными тенями, став нераздельным целым. Ни вздохом, ни движением, ни огоньком папиросы не выдали себя. Дом держался под наблюдением со всех подходов. Если кому-то вздумалось изобразить случайного прохожего, прогулявшись туда и обратно, его бы сразу взяли под наблюдение. Филеры четко знали, что и когда должны делать. Афанасий лично проверил с каждым его задание. Хотя в отряд подобрал самых проворных. Дело предстояло уж больно трудное и необычное. Допустить оплошность – нельзя и подумать. Цена ошибки была столь велика, что последствия могли оказаться трагическими. Ванзаров шел на огромный риск, который мог стоить ему служебной карьеры. Хотя вслух он этого не сказал, Афанасий прекрасно понял, какую ставку сделал чиновник для особых поручений. В случае провала не помогут ему ни объяснения, ни высокие покровители. Турнут из Департамента полиции и пенсию не назначат.
Да и самому Курочкину последствия грозили не меньшим. В лучшем случае переведут в младшие филеры. Да и то, если сильно повезет. Только безграничная вера Афанасия в правоту Ванзарова сподвигла его на эту авантюру. Никто другой, даже под угрозой увольнения, не заставил бы старшего филера брать на себя такую ответственность. И ведь из-за чего было рисковать головой? Благодарность не объявят, премию не выпишут, орден не повесят. Так для чего собственную шею подставлять? Никто бы не смог этого объяснить, включая самого Афанасия. Быть может, странное чувство, что иначе нельзя ему поступить. А еще глубокая вера, что Ванзаров не спрячется за его спину, не свалит вину на него, а примет, в случае чего, на себя удар целиком. Курочкин знал, что должен помочь Ванзарову любой ценой. Другого такого человека во всей полиции не найти. Не то чтобы добрый или щедрый, но вот умел поставить себя с людьми так, что за него готовы были идти в огонь и воду. Все, кому Афанасий предложил, согласились беспрекословно, узнав, что будут с Ванзаровым. Даже о надбавке за ночную смену не заикнулись. Опытные, сообразили, на какое дело идут. Афанасию не требовалось правду говорить, что будет, если не выгорит. Его и так прекрасно поняли. Филер филера по глазам понимает, да и нечего лишнее болтать, везде уши имеются.
Все, что зависело от него, Афанасий сделал. Привел все аргументы, вспомнил самые крупные поражения отряда филеров, когда хотели как лучше, все силы собирали в один кулак, в результате чего утирали кровавые слезы. Да и вообще намекнул, что такого риска ни одно дело не стоит. Ванзаров не возражал. Риск огромный, результат непредсказуем. Шанс на победу минимальный. Вот только иного выхода нет. Искренно и без коварства Афанасию предложил отказаться. После чего отказаться стало никак невозможно. Он только постарался предусмотреть любую мелочь, какую в таком деле предусмотреть невозможно. Перекрестившись, Афанасий начал игру.