Доставленные «кудрявые» снова были отвергнуты работницей почты.
Кадровичка вызвалась показать лаборатории института. На каждом этаже Турецкого изумляла картина полной, окончательной разрухи. Жуткий холод, бесконечные потеки по стенам от протечек, невыносимый запах мышей. Изредка попадались сидящие в ватниках сотрудники.
Турецкий переглянулся с Гоголевым — вряд ли в этом убожестве можно что-либо создать!
Их мысли подтвердил научный сотрудник лаборатории генетики, полупьяный обаятельный мужчина лет шестидесяти.
— Что вы, ребята! — добродушно воскликнул он. — У нас не то что запрещенное, у нас и разрешенное ничего не делается. Как в таких условиях работать? Выжить бы, чтобы не змэрзнуть, как Маугли. — Мужчина стрельнул глазами на бутыль со спиртом.
— Ефрем Николаевич, вы думайте, что говорите! — резко оборвала его кадровичка.
— Молчу, молчу, — Ефрем Николаевич подмигнул Турецкому.
Совершенно иначе выглядели этажи, сданные в аренду. Так и хотелось воскликнуть: «Россия — страна контрастов!» Просторные холлы с креслами и столиками, комнаты, отделанные по «евроремонту». Ухоженные барышни за компьютерами, вальяжные мужчины в кабинетах. Везде обогреватели, чистота, цветы. Но в этих офисных помещениях тоже вряд ли могло происходить изготовление сложнейшего химического вещества.
— Правильно они лестницу перекрыли, — сказал уже в машине Гоголев, когда они возвращались на Литейный. — А то сотрудники в ватниках облили бы всю их еврокрасоту соляной кислотой. Лично я бы так и поступил.
— Да уж, — откликнулся Турецкий. — Впечатление самое тягостное. Ведь директор бешеные бабки за аренду имеет, почему же не сделать нормальной жизнь собственного учреждения?
— А на что он в Америку поедет? Все они временщики, Саша. Нахапать сколько успеешь и слинять. Вот их философия.
…Дни проходили за днями. Прошерстили всю Петроградскую сторону, затем другие районы города. Ездили в Красное Село, куда, по словам кадровички, отбыл кудрявый сотрудник академического НИИ. Безрезультатно. Ежедневно подводились итоги дня в кабинете Гоголева, куда они возвращались уже поздно вечером. Под рюмочку, разумеется. Но Сашина версия о том, что «китайский белок» производится именно в Питере, получала все новые подтверждения.
Грязнов уже сообщил об изъятии «полипептида Хуанхэ» в московской аптеке, где на коробочках с препаратом в качестве производителя тоже фигурировал Петербург. Потом вычислили Тото. Потом поступило известие о переброске груза с наркотиком из Питера в Москву. И сутки напролет шли телефонные переговоры с МУРом. Взяли Тото. Все они, конечно, рассчитывали на ее признательные показания. Но Тамара молчала.
— Знаешь, Александр, — сказал Гоголев утром уже, кажется, восьмого дня пребывания Турецкого в Питере, — наверное, надо идти к наркоманам. Хоть я и говорил тебе раньше, что у нас, на нашем черном рынке, этот препарат почти не ходил.
— Я подумал — ты сказал, — откликнулся Турецкий. — Давай рассуждать. То, что «китайский белок» у вас не распространялся, — укладывается все в ту же версию. Они далеко не дураки. Здесь по-тихому делают наркотик, не привлекая к нему внимания. Через Москву осуществляется продажа и распространение. То есть создается видимость, что препарат производят, скажем, в Москве. Но после провалов: взрыв в поезде с изъятием вещества, обнаружение наркотика в аптеке и, наконец, арест Тото, — после всех этих провалов они должны: первое — временно прекратить транспортировку, второе — свернуть на время работу лаборатории. Но свернуть сложный технологический процесс за день невозможно. Помнишь, консультант ваш из технологического института сказал, что схема производства этого вещества должна предусматривать недели две-три. Значит, какое-то количество еще производится. А раз отправлять его нельзя, производители могут попытаться реализовать его здесь.
— Ну что ж, сегодняшний день у нас уже забит, а завтра нагрянем в один притон.
— А я свяжусь с Натальей Николаевной. Помнишь, попутчица моя? — обрадовался про себя Турецкий.
— Та, что на отделении гепатитном работает? Не думаю, что она нам помочь сможет. Пациенты ее за дозу наркоты или снотворного чего угодно порассказывают. А если отказать в их просьбе — вообще ничего не расскажут. Нет, наркоманов надо брать с поличным — со шприцом и ампулой в руках.
— Я все-таки схожу, — настаивал Турецкий. — Ведь утро у нас завтра свободное. Машина мне не нужна.
— Сходи, конечно, ты шеф, тебе решать, что делать. К тому же у нее такие красивые глаза. Я бы на твоем месте уже давно к ней сходил, — с самым серьезным видом ответил Гоголев. — Завтра у нас только допрос водителя из фирмы «Горячев и компания». Ну тут уж мы без тебя справимся. Тем более что он, по всей видимости, человек совершенно случайный. Дом, откуда мебель выносили, полностью расселен по причине предстоящего капремонта. Видимо, преступники гарнитур кухонный за полчасика до прибытия машины в парадняк затащили, там и ждали. Да ты в курсе.
Александр кивнул. Тут же запиликала его «дельта».
— Але, Слава, ты?
Весь кабинет Гоголева наполнился густым Славиным баритоном. Пока Вячеслав что-то возбужденно рассказывал Турецкому, Гоголев начал собираться.
— Ну что там у вас? — спросил он, когда разговор закончился.
— Нашли пистолет, которым друга и коллегу нашего убили, Фрязина. Больше месяца прошло с убийства, но нашли! Фортуна к нам явно расположилась.
— Убийцу взяли?
— Пока нет. В розыске. Не могут найти в Москве. Это некий Смакаускас, телохранитель Свимонишвили.
— Такое впечатление, что фортуна расположилась к правосудию только наполовину. Тото взяли — она молчит, пистолет нашли — убийцы нет.
— Не все сразу, — откликнулся Турецкий. — Грязнов предположил, что Смакаускас мог выехать сюда, в Питер. Скажем, проследить за тем, как сворачиваются работы по наркотику.
— Все может быть. Дадим ориентировку на него. Ладно, пошли, машина уже ждет.
Александр вернулся в гостиницу поздним вечером, как обычно. Сразу взялся за трубку телефона. И положил ее на место. Что он скажет Наташе? Звонок через неделю… Она, может, забыла его уже. К тому же он выпил. Вдруг она почувствует? И оскорбится. И вообще не захочет разговаривать? Но она же умная! — уговаривал себя Турецкий. Он снова, в который раз, вспомнил ночь в поезде. Он и не забывал ее, и давно бы позвонил, если бы не был так беспросветно занят. Нет, не должна забыть, убедил себя Александр и храбро набрал номер.
— Але, — послышалось в трубке, и у Саши тут же перехватило дыхание от ее виолончелевого голоса. Как он мог целую неделю его не слышать?!
— Здравствуйте, Наталья Николаевна. Можно ли у вас анонимно обследоваться?
— На что? — улыбнулась Наташа, сразу его узнав.
— На все! — вздохнул Александр. — Могу ли я посетить ваше рабочее место завтра поутру? По делу, представляющему, так сказать, государственную важность.
— А я имею право отказаться?
— Не имеете! — грозно откликнулся Александр.
Альгерис выехал в Питер тем же вечером, после душераздирающей сцены на кухне. Вернее, ночью.
Он гнал машину по почти пустой трассе, изо всех сил стараясь не превышать скорости. Чтобы не провоцировать гаишников. В глазах все стояла невыносимая картина — уронившая гордую голову на руки, рыдающая Нино.
Альгерис вырос без матери. Она умерла, когда ему было семь лет. Он помнил ее очень смутно. Почти не помнил. Его вырастил отец, суровый молчаливый человек. Отец работал на фабрике инженером. Но единственной его страстью была охота. Все отпуска он проводил с сыном на хуторе своего отца, егеря. Каждый год целый месяц Альгерис жил в глухих литовских лесах, на родине своего деда. Лет в четырнадцать он овладел высшим охотничьим мастерством — брать белку одним выстрелом в глаз.
Его романтические приключения начались достаточно поздно. Школа, занятия спортом, суровый отец — все это мешало встречам с девушками. Но возраст брал свое. И девушка появилась. Буквально подвернулась под руку. Отмечали получение Альгерисом звания мастера спорта. Отмечали у друга, поскольку в доме отца какие бы то ни было вечеринки были запрещены. С Альгерисом все пили, поздравляли его. Короче, он напился, как это часто бывает с виновниками торжества. К тому же совсем молодыми и малопьющими. Утром новоиспеченный мастер спорта проснулся в одной постели с совершенно незнакомой девицей. Так ему показалось. Девица же утверждала, что накануне вечером он не сводил с нее глаз. Возможно. Это, видимо, началось с того момента, когда взгляд Альгериса остекленел и замер в одной точке. Точкой и оказалась, на его беду, вышеупомянутая девица. Он встречался с ней два месяца. Конечно, сексуальные отношения много значат в жизни молодого человека, но даже постель не могла перевесить всего того, что ему в ней не нравилось. Через два месяца он оборвал их встречи, познакомившись с очень милой девушкой-студенткой. Потом были прощальный вечер при свечах, на который он согласился из чувства вины, и скамья подсудимых.
Только он один знал, что пришлось пережить ему в зоне. Его не раз пытались изнасиловать. Но Альгерис не давался им до тех пор, пока был в сознании. Может быть, его и брали, но только бесчувственного. Он погиб бы в первый же месяц от ежедневных побоев или убил бы кого-нибудь сам, но на его защиту встал Отарик, царь и бог зоны.
И последующая жизнь Альгериса сложилась так, как она сложилась. Альгерис ненавидел женщин и мстил им при каждом удобном случае. Он беспощадно насиловал абхазок, будучи наемником в грузинской армии. Он издевался над женщинами, будучи бандитом одной из московских группировок. Когда ему предложили скомпрометировать женщину, сняв на пленку порнографию, он согласился не только из-за денег. Он продолжал мстить. Но другая женщина, та, что пришла забрать пленку, поразила его. Сразу, с первого взгляда. Он даже не понял, что она намного старше его. Потом, когда они стали близки и он узнал, сколько нежности в этой гордой, неприступной грузинке, эта разница даже нравилась ему. Он нашел в ней и по-матерински нежную, и по-юношески страстную возлюбленную. Он был предан ей бесконечно. Дочь Нино — а он знал, что Тамрико ее дочь, — не волновала его ни капли, хотя была очень привлекательной девушкой. Он относился к ней, как относился бы к своей собственной дочери, а ведь она была всего на три года моложе него. Для него существовала только Нино. И все его мастерство стрелка, и его хладнокровие охотника, и его безжалостность к врагам, и его обаяние и артистизм — все было во имя ее.