Его в свое время и «уступил» Баю Гурам Ованесов с требованием, чтобы Беленький не «светился». А потом и вовсе успокоился: «новый» Андрюша, после предложенной Баем пластической операции, никому не был известен. За исключением одной несущественной детали — отпечатков пальцев. Но Андрюша всегда «работал» в перчатках. Однако же вот и он прокололся: совершенно зря вернул следователю его идиотскую свечу. И сообразил-то об этом Виталий Александрович, лишь когда увидел грязные Андрюшины пальцы и то, как Турецкий вроде бы машинально, но на самом деле очень аккуратно положил свечу в карман куртки. Прямо хоть отнимай!
Вот тогда и возникло первое и, прямо надо сказать, острое подозрение, что, кажется, не такой простачок этот следователь, каким хотел казаться. А он-то поверил, что в Генеральной прокуратуре могут работать придурковатые «важняки»!
И очень надеялся сегодня Виталий Александрович на встречу с ним: пощупать хотел — чем дышит, что знает и о чем только догадывается. А он, видишь ли, вместо себя посадил специалиста, и довольно хорошего, в чем быстро убедился Бай. Этот Кругликов пробовал «наколоть» Виталия Александровича, причем делал это поначалу так тонко, что Бай Не сразу и сообразил. А когда понял наконец, уверовал, что следствие вступило с ним в определенную игру и ухо надо держать востро. Это был, конечно, удачный ход: сослаться на срочное дело и перенести продолжение разговора на завтра. За ночь, если постараться, можно многое успеть сделать.
Морщась от одышки, Бай рухнул на заднее сиденье своего сияющего синим тком «рено» и, открыв крышку минибара, одновременно и холодильника, вытащил бутылку ледяного боржоми. Зацепив пробку толстым золотым перстнем, надетым ьа средний палец левой руки, сорвал крышку и надолго припал к горлышку
Это был его Особый шик: не страшно, что кольцо поцарапается! Зато некоторых дам очень даже впечатляло. Это его Андрей научил, который открывалкой вообще не пользовался, нужды не было при его поистине железных пальцах.
— Бегом домой, — сипло сказал Артуру и взялся за вторую бутылку Боржоми Бай пил только из «стекла». Все эти полуторалитровые пластмассовые бутылки его не устраивали — либо плохая подделка, либо розлив каких-нибудь Лукошкиных. Нет, настоящий грузинский, газированный боржоми должен быть обязательно ледяным и крепко в нос шибать…
— Какая, однако, хреновина в голову лезет! — злясь на самого себя, пробормотал Бай.
— Слушаю? — тут же отозвался Артур, молодой парень, которого Андрей частенько брал «напрокат» у Макара. Вот и эту, последнюю неделю Артур крутился в доме у Бая — на случай непредвиденной нужды.
— Да нет… — сердито отмахнулся Бай. — Не тебе!
Артур же размышлял, стоит сейчас сказать Виталию
Александровичу о большой беде, обрушившейся на дядю Гурама, или обождать до дома? Оставить для Андрюши, который с полчаса назад позвонил сюда, в машину, и предупредил его, что запахло жареным… Но уж больно зол сейчас Виталий, а гордый Артур не любил, когда на него повышали голос. Но ведь и Андрей наверняка неспроста позвонил сюда. Наконец решился.
Бай даже взвился.
— Какого ж ты… сразу не сказал?
— Да вы… того…
— Чего — того? Дурак! — И тут же добавил: — Извини, Артур, нервы… — С прислугой, какой бы она ни была, ссориться нельзя, уж это-то твердо знал Бай. — И кого повязали?
— Дядю Гурама, Мкртыча и еще полтора десятка наших. Но старший Мкртыч ушел из СИЗО. Подробностей пока не знаю.
— А где… — Бай чуть не назвал Мкртыча Макаром, хотя это имя не принято было называть. — Погосов где?
— Андрей сказал, у него.
— Он что, совсем спятил? — опять сорвался Бай. — А если?..
— Андрей знает.
— Все вы всё знаете! — огрызнулся Бай. — Пока жопу не прижгут!..
Артур промолчал, но в его склонившейся к рулю сухощавой фигуре, напоминавшей хищного коршуна, который приготовился к броску на добычу, чувствовалось крайнее напряжение и явное неодобрение тона, каким с ним разговаривал Виталий.
— А остальные? — помолчав, спросил Бай.
— Остальных — нет, — не оборачиваясь, буркнул Артур.
— Давай прижми…
— Не стоит, Виталий Александрович. И так за сотню. На хрена нам сейчас ГАИ?
— Ты прав.
«Значит, Макар в Переделкине… — размышлял Бай. — Гурам, конечно, человек железный. А вот какими окажутся остальные?.. И вдруг все-таки этот Турецкий сообразил на-ружку оставить?..»
Виталий Александрович верил своей интуиции. Вишь ты, снова не подвела. Решил ведь для себя расстаться с Андрюшей, и прав, и вовремя. Но теперь еще и Макар на шее…
Ну, если коснется Андрюши вплотную, тут можно будет представить дело так, что никакого особого криминала для Бая и не случится. Вот убили же в прошлом году одного из крупнейших в Москве авторитетов — Шота, завязанного на шоу-бизнесе. А ведь кто только с ним не дружил, водку не пил, девчонок не трахал — и что? Все эти выдающиеся киношники, эстрадники, артисты, они разве под суд пошли? Или хотя бы под подозрение попали? Да ничего подобного! Как жили, так и живут, и свои миллионы отрывают, и пьют где пили, и девки те же остались, и даже время от времени то в прессе, то в творческих своих дома поминки устраивают по Шота. Поэтому если Гурам — человек умный, а в этом Бай не сомневался, то он скажет: а я почем знал, кго он, ваш Беленький? С Погосовым Гураму будет посложнее: зачем тот из СИЗО сбежал? Ведь срок свой честно отсидел — от звонка до звонка, без всяких зачетов и амнистий. Или у него что-то иное объявилось вдруг?
Ну ладно, они пока посидят, а, собственно, ему, Баю, какие от этого неприятности? Где Беленького взял? Нашел. Гурамчик присоветовал. А где уж он Андрюшу нашел, пусть сам придумывает. Служил Беленький честно, ни в чем криминальном, не дай Бог, замечен не был. Специалист классный. А к тому же иди теперь свищи его! Срочно надо давать отставку Андрюше, как ни жаль. А тут еще Макар. Слишком много стало рядом уголовщины, слишком…
— А кто брал их? — спросил Бай у Артура, пронзенный неожиданной догадкой.
— Тот, который у вас был, на даче. К кому вы сегодня ездили.
— Турецкий?!
— Кажется.
Бай сочно выматерился, да так, что Артур только головой покачал.
Нехорошая цепочка стала выстраиваться у Виталия Александровича. Очень опасная. Чрезвычайно. И в этой цепочке определились две совершенно лишние фигуры — Турецкий, который, оказывается, мог уже слишком много знать, и Лариса свет Георгиевна, которая, выходит, ничего не забыла.
— За что взяли-то? — вспомнил наконец, о чем хотел спросить, Бай.
— Оружие нашли. И девку.
— Вон оно как… — протянул Бай. — В полном дерьме, значит, Гурамчик оказался? По уши… Постой, какая девка?! — Но ответ он уже знал. Неужели?!
— Да ту, что они искали. За выкуп. А ребята ее на хор поставили. Теперь групповуха — статья сто семнадцать. Да еще двести восемнадцатая. Это ношение оружия. И других до хрена — много у ребят набирается…
— Ну, Вадик, ну, Вадюля… Гореть тебе в аду синим пламенем! Ах, сукин ты сын… — И тут же вспомнил, почему обмолвился в разговоре Турецкий, что не совсем гладко прошло освобождение Ларисы. Вот оно в чем дело! Досталось, значит, красотке… Ну ничего, она этот спорт завсегда любила. А вот ему, Баю, отказала, как он ни намекал. Да какое намекал! Было дело, возвращались ночью из загородного кабака, в руках уже держал задастую — сопела, ерзала, а не дала. Глазки закатывала, сука! Ну хоть бы отсосик какой исполнила, жалко, что ли? Обидным было Баю такое откровенное пренебрежение им. Другим же не отказывала. Значит, туда тебе и дорога, поимела чего хотела…
Ее-то теперь, конечно, стерегут. Но если очень надо… А на что тогда Андрюша? Макар на что? Две лишние фигуры — с доски, исполнители — на благословенные юга, и все тип-топ. Как у его драгоценной древнекитайской игрушки — троицы: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Любил Бай этих трех вырезанных из потемневшей слоновой кости мартышек, закрывающих лапками глаза, уши и рот. А денег им на юга не жалко, лишь бы поскорее с глаз долой.
Турецкие всякие будут искать ветра в поле, а Бай лишь скорбно удивляться да разводить руками: вот ведь и на старуху бывает проруха, а как же, никто не гарантирован, не застрахован Ну не углядел, не знал, не сообразил — виноват Однако за это не судят, нет такой статьи, а если и отыщут — поди докажи сперва. К тому же повинную голову меч не сечет
А по чести говоря, какого хрена ему вообще перед кем-то оправдываться? Взять десяток самых-самых картинок и сесть в СВ до Киева. А сойти в Харькове или еще где-нибудь… Нет, это уже паника. Они ведь все равно вычислят, только хуже будет: скажут — сбежал. Иначе надо. Сделать сегодня пару звонков в Вену или Франкфурт приятелям, поболтать, а с утра пораньше, подобно Вадику, махнуть в Австрию или в Германию — в зависимости от рейса. И чтоб Снегирев — Верещагин этот наш неподкупный — сам приехал проводить. А тут записку оставить, что вот, мол, обстоятельства так сложились, что покупатель ждать не хочет А не будет покупателя — на что жить? Вернусь — и готов договорить. Подписки с него никто не брал, обвинения не предъявляли, все честь по чести — позвали для консультации. Какие дела?
Главное, чтобы только у мужиков получилось…
Бай не считал себя жестоким человеком. Напротив, скорее сентиментальным. И от этого, как он считал, часто имел неприятности. Да хоть и с тем же Вадимом. Кинул полмиллиона «зелененьких», а за какие, извините, коврижки-то? Впрочем, Дега с Мане и Сезаннами гораздо больше стоят Ладно, это не потеря…
И вдруг обожгла мысль: а ну как нашли они каталог Константиниди? Нет, быть того не может, стал успокаивать себя Бай. И Лариска, и Вадим, сколько ни допытывался у них, утверждали: нету каталога, все в своей башке старый грек держит. А голова у него, несмотря на весьма преклонный возраст, молодая была. С придурью, конечно, упрямством, хитростью — но ведь и как без этого? А каталога — уверяли — не держал. Мало ли, в чьи руки он мог бы попасть… Картинки-то разные судьбы имели, а нередко и хозяев своих законных. Разве все свои дела честно делал дед? Так к чему ему свидетели? Это верно.