Очередь у подъезда заинтересованно уставилась на Владимира, но он поощрительно помахал всем ладонью и ушел. Точнее, попытался уйти, уже вышел из двора, когда услышал за спиной быстрые шаги, обернулся и увидел догоняющую его Светлану. И опять подивился тому, как она прекрасно сложена, как легко двигалась, какие у нее ну просто замечательные, полненькие такие, крепкие загорелые ножки.
Владимир резко остановился и обернулся, и она на бегу едва не уткнулась в него носом. Удержалась, вытянув перед собой руки, но все равно уперлась ладонями ему в грудь. Он придержал на себе ее ладони, и получилось, будто они. захотели вдруг оба прилюдно обняться. И рассмеялись от такой неожиданности.
— Ну, что ж вы? — со смешливой укоризной произнесла женщина. — Сами сказали — увидимся, а сами — бежать? Где ж это я вас потом найду? Я даже не знаю, как вас зовут!
— Володя. А остановился я, — он таинственно наклонился к ней, — в одной гостинице на окраине города, но называется она «Центральная».
— Ну, как же, знаю! — рассмеялась она. — А вы к нам надолго?
— Как дела пойдут. Дальше — посмотрю. Это не от меня будет зависеть.
— А от кого?
— Да хоть бы и от вас.
— Ой, ну ни за что не поверю! — Она демонстративно выдернула свои ладони из его рук. Но, видно, решила, что поторопилась, потому что тут же сама взяла его за руки и спросила: — А сегодня вечером вы чего делаете?
— Вечером, скорее всего, попробую отдохнуть.
— А вы ко мне приезжайте, вот и отдохнете.
— Что, прямо так сразу? — изумился Поремский.
— А у нас иначе нельзя, — весело ответила она. — Иначе можно всю жизнь зря прождать!
— Молодцы, это — я понимаю!
— Если захотите прийти, адрес запишите. Или давайте я, если есть на чем.
Владимир охотно протянул ей чистый листок, и она аккуратными круглыми буквами записала свой адрес: Почтовая, дом 10.
— Вы найдете, Володя? У нас собственный дом, небольшой, но уютный.
— Конечно, найду, — охотно пообещал он, отчасти жалея, что невозможно ее навестить в уютной домашней обстановке прямо сейчас.
— Смотрите, — серьезно сказала она и провела ладонью по его груди, — а то я обижусь.
«Вон как у них тут! — подумал Поремский. — Нет, обижать такую красоту было бы крайним грехом. И этого просто не поймут ни Александр Борисович, ни Вячеслав Иванович. Ну а Рюрик? — на миг шевельнулось в душе сомнение. — А что Рюрик? Он, в общем, не по этой части, он серьезный человек, ему быстрые связи противопоказаны…»
Позже, на протяжении дня, у него разок-другой мелькнула все-таки предательская мыслишка: «А не подстроена ли эта, якобы неожиданная встреча специально? Не ведут ли меня уже местные деятели, чтобы таким образом с ходу скомпрометировать и вывести из игры?» Но перед внутренним взглядом тут же возникали сверкающие глаза Светланы, слышались ее осторожно серьезные слова об обиде, и в душе Поремского поднималась горячая волна нетерпеливого ожидания. Это ж надо такое! Вон как задела!
А может, он действительно ей понравился, и она решила таким вот образом, с ходу устроить свою судьбу? Они тут все, похоже, весьма решительные и скорые на расправу. Казаки, рисковые головы, смесь горячей южной крови и бешеного кавказского темперамента с роскошной северной красотой и рассудительностью. Чудовищное, фантастическое сочетание!
Решив действовать по порядку, первым Поремский отыскал бывшего «чеченца» Кваснюка. На счастье Владимира, тот сегодня отдыхал дома. Жена сказала, что он отсыпается после суточного дежурства. Но сам Кваснюк, услышав голоса жены и незнакомого мужчины, громко поинтересовался, кого это принесло. Жена ответила, что прокурор из Москвы — так она прочитала в удостоверении должность Поремского.
Хозяин немедленно появился — с заспанным лицом, спутанными волосами, в мятых спортивных штанах и тапках на босу ногу. На груди у него, справа, краснел рубец зажившего ранения.
Из записок Москаленко Владимир уже знал, кем и где служил Кваснюк, и повел себя осторожно и предупредительно. Извинился за беспокойство и сказал, что хотел бы лишь кое-что уточнить об известном деле, не больше. Но сделать это надо в официальном порядке, то есть под протокол. В противном случае придется вызывать в прокуратуру, зря морочить человеку голову, заставлять его терять личное время, отрывать от семьи, от отдыха… Словом, уговорил.
Поремский вписывал свои вопросы в протокол, заполнял строчки ответами, то есть «узаконил» показания бывшего сержанта-контрактника, и скоро оставил того досыпать, к своему, а также Кваснюка удовольствию.
Выйдя на улицу, Владимир достал телефонную трубку и вызвал Елагина. Тот, по идее, должен был в это время исследовать губернаторскую дачу.
— У тебя все в порядке? — спросил Рюрика.
— Потом расскажу, — серьезно ответил тот. — Нравам в этом городе, конечно, не позавидуешь.
— Ну, это как кому повезет, — усмехнулся Владимир. — Но я не об этом. Тут у меня показания, я прочитал уже кое-что. Так вот, Рюрик, оставь себе на заметочку. Один деятель сообщает, что какой-то охранник из тех, что у тебя там имеются, утверждал, будто они не стреляли, а взрывали, точнее, проверяли образцы китайской пиротехники, которая вся оказалась бракованной. А мой свидетель, он на обеих чеченских воевал, знает дело, категорически показал, что стреляли из автоматов «Калашникова» и пистолетов, и своей ошибки он не допускает. Я думаю, было бы неплохо, если бы твои охранники там, на даче, показали то место, где они проводили испытание пиротехники. Козырь был бы неплохой.
— Спасибо, толковая мысль. Обязательно использую. А ты, чувствую, явно чем-то доволен? Сознавайся, небось красивую бабу успел закадрить?
— Не просто красивую, Рюрик, богиню! — почему-то зашептал Поремский.
— Будь осторожней, тут каждая вторая — Мата Хари.
— И тебе спасибо за предупреждение.
«Закадрил! — хмыкнул Владимир. — Это еще посмотреть, кто кого закадрил!» И он отправился дальше по адресам, но мысль, которую заронил ему Рюрик, подспудно осталась.
Сотрудников Правобережного отдела милиции Шкодина, Замошкина и Круглова он застал на службе. Странно, но те разговаривать по-хорошему не захотели. Да, впрочем, чего от них требовать, они же на службе! И Поремский поднялся прямо к начальнику милиции подполковнику Веселко.
Тот был сильно «задумчив». Смотрел на вошедшего и его удостоверение как-то рассеянно, слушал вполуха. Видимо, уже успел получить какое-то указание от своего верхнего начальства и теперь явно был в сомнениях — соответствовать или отказать?
Скорее «всего, первое взяло верх над вторым, и Степан Лаврентьевич весь превратился во внимание. А всего и делов-то — дать указание выделить на короткое время пустое помещение для допроса свидетелей, проходящих по уголовному делу, возбужденному Генеральной прокуратурой. Так-то оно — да, но ведь и Шилов прямо сказал: «Действуй, как сочтешь нужным. Если придут к тебе, а они придут обязательно, просчитай свои возможности. Они могут обойтись и без церемоний, хотя выглядят вроде как свои в доску. А ты тоже приготовься, с тобой сам Турецкий будет работать по Трегубову». Получается, как в том анекдоте: «Подмойся, Анфиса, сейчас тебя корреспондент станет интервьюировать!» Надо принимать решение…
А с другой стороны — чем лично он рискует? Ну, в конце концов сознаются мальчишки, что по глупости своей или по недосмотру ввели руководство в заблуждение! Так что ж их, казнят, что ли? Ну, влепят по выговорешнику, поставят на вид, понизят в должности, наконец. Но это ж не смертельно!
И решил. Поднял трубку и приказал дежурному выделить кабинет на втором этаже и обеспечить московскому следователю по особо важным делам Поремскому для проведения допроса следующих сотрудников отдела…
Сначала Владимир вызвал к себе сержанта-води-теля Круглова.
Просмотрев его показания, уже записанные стариком Москаленко, Поремский стал задавать свои вопросы и записывать ответы. Но разницы фактически никакой не было. Сидел в машине, наружу не выходил, ничего не осматривал, а подписал протокол осмотра, который подсунул ему лейтенант Замошкин, даже и не читая. Не в первый же раз. И потом, у них на выездах подобного рода четко распределены обязанности — каждый занимается только своим делом. Поэтому каким образом осматривал территорию лейтенант, старший наряда, он не знает. Если начальник, сказал, что он все осмотрел, значит, Круглов, как подчиненный, расписался в протоколе.
Следователь стал скрупулезно уточнять, во сколько они выехали, когда вернулись и сколько времени провели на осмотре места происшествия. Тут придумать водитель, разумеется, ничего не мог.
Следующим пришел на допрос старлей Шкодин, бывший в ту ночь дежурным по отделению. С ним было еще проще. Принял информацию по телефону во столько-то, зафиксировал в книге дежурств, выслал для проверки дежурный наряд во столько-то, принял рапорт тоже во столько-то, после чего вложил в папку для начальства и — умыл руки. Все остальное его никаким боком не касалось. Только на другой день узнал о том, что на усадьбе могло произойти кровавое столкновение. Сопряженное, как донесли слухи, с убийствами. Но эти дела его не напрягали, поэтому никакой вины за собой он не видел. И правильно, ее и не было, а за формальное отношение к несению своей службы еще никого здесь не наказывали. И, видимо, не будут и впредь.
Наконец Поремский вызвал Замошкина.
Лейтенант изо всех сил пытался выглядеть спокойным и даже равнодушным к происходящему, но в глазах его Поремский видел мелькающую тревогу. Что-то Замошкина сильно беспокоило. И наверняка не зря беспокоило, потому что, садясь после приглашения следователя на стул, лейтенант как-то судорожно сглотнул воздух.
Поремский начал издалека. Стал записывать, во сколько лейтенант получил указание на выезд с проверкой, что потом сделал, взял ли оружие, какое, сколько было патронов в магазине и так далее. То есть своими ничего якобы не значащими вопросами он затягивал время и запутывал готового к острым и откровенным вопросам лейтенанта. А тот, раздражаясь от ненужных, по его мнению, мелочей, начинал терять терпение.