а и ушла. И он — позволил. Да что он — сама На-Гайна это допустила! Позор и бесчестие, повод для насмешек на каждом Конклаве Матрон… Не в этом ли причина внезапного визита Верховной Госпожи?
Но нет, нет… вряд ли. Ведь этот, последний «подвиг» Дзира уже ей известен — шелковые сети Ллос, да найдется ли в Империи хоть один дроу, который все еще пребывает в неведении насчет того, что отчебучил Дзир Ушшос-Нах! — ей ведомы и причины, и следствие, и Госпожа-Мать уже ограничилась порицанием и даже снизошла до издевательского сочувствия…
«Подземная Тьма, так что же мой непутевый отпрыск успел натворить еще? Что ты сделал, сын?!»
Увы, призвать к себе Дзира и хорошенько допросить его заранее она уже опоздала. Госпожа-Мать позаботилась о том, чтобы никто из родственниц даже предупредить «преступника» не сумел. Впрочем, даже повелительнице Дома Ушшос-Нах не под силу контролировать всё и всех. Старшей дочери, Чаринде все-таки удалось отправить Дзиру нетопыря с вестью… если посланца не скогтили по дороге слуги госпожи Аранэи.
Кто предупрежден, тот вооружен. Только на это и надеялась На-Гайна.
Дзир.
Чаринда стояла изящно подбоченясь, но не касаясь плечом колонны, такая же холодная и твердокаменная, как мрамор, и волей-невоей Дзир залюбовался своей сестрой. Она была, словно статуя выточенная из эбонита — от полированного ноготка на ноге до искристо-снежного волоска в высокой прическе без единого изъяна, настолько безупречная, что хотелось бухнуться на колени прямо в вестибюле у входа. Но Дзир сдержался, ограничившись почтительным:
— Ты сегодня очаровательна, сестра моя.
— Меньш-ш-ше слов, — выдохнула ему в лицо Чаринда и жестом приказала следовать за собой.
Нет, она не стала пользоваться чарами подчинения, как это сделала бы любая другая женщина из Дома Ушшос-Нах. Как и следовало поступить с преступником. Но и без всякого волшебства командира распаднинского ДОБРа вдруг подхватил невидимый ветер, состоящий из цоканья тонких каблучков и тихого перезвона подвесок в церемониальных шпильках, из полупрозрачного шелка длинной шали, черной с россыпью золотистых узоров, и терпкого запаха духов. Это и означает — быть дроу, сыном вечной тьмы подземелий, где царит Ллос. Быть в полной власти женщин, таких, как Чаринда — коварных, прекрасных, жестоких и нежных — это одновременно боль и счастье.
Он не заметил, как шагнул в кабинку лифта, и тот бесшумно понесся вниз — на минус двенадцатый этаж, в святая святых, в Зал Поклонения. Но для Дзира Ушшос-Наха это погружение было сродни падению в ледяную, мерцающую всеми оттенками мрака, бездну. Ощущение невесомости и полной свободы от всех оков, которых у любого мужчины-дроу вагон и маленькая тележка.
«Бедный мой маленький братик, — сказала беспросветная тьма с лицом и глазами Чаринды. — Мой глупый братик с разбитым сердцем».
Право слово, он совсем не стоил жалости, он был сам виноват, попутав инстинкты с чувствами, а путы — с узами. Он считал, что его любви хватит на двоих. Не хватило. Любовь на два не делится. Такая вот бытовая арифметика.
«Мой одинокий братик» — вздохнула Чаринда-ночь и укутала Дзира иссиня-черным крылом.
После всех попыток стать достойным Светлого Семейства, и делом доказать, что гордость мужчины не обязательно должна простираться аж до самого подножья Трона, сложно не заметить, что та, которую ты сам же и выбрал… Нет, она вовсе не плохая, просто чужая.
Не твоя.
Отпустить ту, кто никогда не была и не будет частью тебя, очень легко.
Сложнее заполнить образовавшуюся пустоту внутри.
«Если бы ты не запретил, если бы ты не пригрозил, что убьешь себя, я бы сама убила её!» — вскричало безмолвие страшно и пронзительно.
«Не бойся, я больше её не люблю» — улыбнулся Дзир.
«Теперь ты никого не любишь, мой честный, слишком честный братик».
Коротко звякнул зуммер. Лифт остановился. И словно не было ничего.
— Экспресс-допрос, а сестричка? — усмехнулся одними губами дроу. — Экстренное потрошение мозгов?
— Должна же я точно знать, виновен ты или нет, — отрезала Чаринда и довольно грубо вытолкнула его из кабинки. — Тебе было не больно.
— Ну как сказать…
— Потерпишь! — рявкнула она грозно, но по исчезнувшей морщинке между бровей было видно — сестра немного успокоилась, не найдя ни в душе, ни в разуме, ни в памяти подозреваемого ничего постыдного или преступного.
Затем они немного поплутали по коридорам и оказались в крошечной комнатке с двумя дверями. На узком столике, стоящем посредине, лежали…
— Это то, о чем я подумал? — охнул Дзир потрясенно.
— Именно. Раздевайся.
— Отвернись.
— Вот еще! — фыркнула Чаринда. — Я тебе столько подгузников сменила, что знаю все твои секреты, мелкий гаденыш. Быстрее!
Делать было нечего, пришлось снимать одежду и надевать набедренную повязку. И белую шелковую веревку на шею вешать — в знак покорности.
— Ллос и все её паучата! Сколько же у тебя шрамов, братик?
В рубиновых очах дровской девы пламенел непримиримый огонь. Дроу не будут дроу, если перестанут жаждать мести.
— Бандитские пули, сестричка, — хохотнул беззаботно Дзир.
— Не паясничай, исчадие!
Перед дверью в святилище Чаринда его остановила в последний раз.
— Не вздумай смотреть Верховной Госпоже в глаза. И молчи. Вечной Тьмой заклинаю тебя — молчи. Позволь нашей матери спасти тебя, глупыш.
Госпожа-Мать Аранэя.
В последний (он же первый) раз Верховная Матрона видела его в колыбели. Когда явилась испросить у этой бессовестной девчонки — Седьмой Дочери, какого цвета ночи она вдруг решила родить мальчишку. Этот… эта крошечная личинка так сосредоточенно сопела в пеленках, что Госпожа-Мать сразу поняла — чего-то хорошего от неё ждать не следует. И вот теперь он стоял перед Матроной на коленях, лбом касался пола, вытянув вперед руки и подобающим образом сложив пальцы. Даже уши прижал как положено. Но, Ллос испепели, если эта показная покорность не состояла на две трети из строптивости и еще на треть из наглости. И сверху торчала вишенка из гордыни.
Госпожа Аранэя мельком глянула на дочь. Вот ведь паршивка эдакая! Это ведь по её наущению мальчишка выставил напоказ узор из множества шрамов, фиолетово-черных в свете Подземного Пламени. Не ритуальных, как у столичных вертопрахов, а самых настоящих, полученных в бою. Чтобы, значит, Верховная Матрона увидела, каким отважным воином выросла та сопящая личинка.
«Я увидела, Седьмая Дочь, я всё прекрасно увидела, — подумалось Аранэе. — Теперь я хочу услышать, что ты мне скажешь».
— Счастье видеть Могущественную Госпожу-Мать в этом ничтожном убежище столь велико, что наш трепет нельзя облечь в слова, — прошелестела На-Гайна, не поднимая глаз. — Но эта недостойная Дочь пребывает в растерянности. Что за причина подвигла Верховную Матрону прибыть сюда собственной великолепной персоной?
Сказала и слегка повела широким рукавом, будто очерчивая весь круг допущенных лицезреть повелительницу: трех дочерей, черно-лиловыми статуями застывших в позах почтительного смирения, и преступного сына, распростертого на полу. Дескать, Семья весьма польщена, но неплохо бы и разъяснить, в чем же распадинский выводок провинился?
Судя по всем приметам, а госпожа Аранэя знала свою Седьмую Дочь как облупленную, та не собиралась немедленно сдаваться. Похвальное упорство. Но не в данном случае!
— Сколь велико твое счастье я уже догадываюсь, — проворчала она, делая вид, будто любуется свежим маникюром. — Оно поистине безмерно. Мне даже жаль портить эту атмосферу взаимной любви и привязанности.
В ответ На-Гайна шевельнула мизинцем, и, повинуясь безмолвному приказу, дочери синхронно опустились на колени, будто крыльями, взмахнули рукавами и пропели слаженным трио:
— Эти ничтожные умоляют Верховную Матрону поделиться ее мудростью!
На девиц Аренэя бросила мимолетный, но весьма благосклонный взгляд. Девицы у На-Гайны получились прекрасные, что и говорить, достойные девы. Но это ведь норма — правильно воспитанные дровские девы, не так ли?
— Поделиться мудростью, говорите? Что ж, всё просто, моя Седьмая Дочь, — молвила госпожа Аранэя, глядя прямо в глаза На-Гайне (а это весьма непростое испытание). — Ты снова не уследила за… — она сделала едва уловимое глазом движение подбородком в сторону Дзира, не желая оскорблять перста указующими жестами. — За этим. Ты снова ввергла наш Дом в позор и порицание.
На-Гайна на миг отвела взор, скользнула бесстрастным взглядом по испещренной шрамами спине «этого», а потом молвила с тихим, но непробиваемым упорством:
— Эта несчастная все еще недоумевает, чем какой-то мужчина мог прогневить Госпожу-Мать? Однако, — матрона шагнула вперед и, внезапно сбросив с плеч широкий плащ, тщательно выверенным ритуальным жестом накрыла им преступника, — коль скоро сие несчастье уже произошло, ваша Дочь смиренно готова принять наказание. Ведь не станет же Верховная Матрона возлагать ответственность за проступок на недостойного мальчишку?
Что в переводе означало: «Он под моей властью и защитой. Его вина — моя вина».
А еще — «Мы принимаем бой!»
«Ах вот как!» — возмутилась Аранэя, и, повинуясь её стальной воле, черно-лиловые факелы из Паучьего Огня, до сего момента игриво плясавшего в чашах треног, взметнулись до самого потолка, озаряя искаженный гневом лик Верховной Матроны.
— Вот! Читай! — воскликнула она и швырнула в строптивицу скрученным в трубочку письмом. — Читай вслух! Наслаждайся!
— «… прискорбием сообщаем, — послушно начала На-Гайна, на лету поймавшая свиток:
— … вынуждены отвергнуть брачное предложение… ибо вольнодумство, свободолюбие и прогрессивные взгляды молодежи вашего Дома широко известны даже в Междумирье…»
— Что это? Дом Кран-Тэцц расторг соглашение? Из-за моего Дзира? — от изумления матрона даже ненадолго сбилась с ритуального тона и заговорила по- простому: — Госпожа-Мать желает, чтобы моя Семья заставила Дом Кран-Тэцц заплатить за это унижение?