"Мужской портрет". Примерно тот же тип лица, что был в Париже у Любомирского, к которому так ревновал ее Мишель. Хорошо, однако явственно влияние Грёза…
А это что за красавица в восточном наряде? "Княгиня Т.В. Юсупова". Одна из самых богатых женщин России. Как славно утяжелилась фигура оттого, что колени ее закрыты плотной тканью, зато выступила белизна светлого платья, гирлянды цветов и повязка на голове.
Из соседней комнаты донеслось движение, восторженный голос, подобострастные возгласы. Туда влетел невысокий человек с лентой через плечо, в коротком парике. "Наследник! Павел Петрович!" — разнеслось по залам.
Итак, любознательному читателю стало ясно, что Виже-Лебрен, несколько лет странствовавшую по Европе, судьба занесла, наконец, в Россию. Она давно об этом мечтала, а тут повстречалась с русским посланником в Вене, и он пригласил ее официально. Разве именно не так бывает в жизни: если чего-то хочешь, то непременно это придет. Воображение ее рисовало самую желанную картину. Навстречу ей выходит императрица Екатерина. Немало королей и королев писала Виже-Лебрен, но эту?!
Слух о любимой портретистке французской королевы пришёл в Петербург раньше, чем появилась она сама. Аристократические дамы знали о ее красивых, изящных портретах, знали о ней как о светской даме, разбирающейся в туалетах, истинной парижанке.
Благодаря содействию знатных вельмож Элизабет получила заказ на парный портрет великих княжон, детей Павла Петровича. Она каждый день бывала в Павловске, и скоро портрет был готов. Но оказалось, что он не понравился императрице, характеристика ее была просто убийственной. Элизабет тут же принялась переделывать портрет. Только не учла, что все, что не нравится государыне, находит защиту у великого князя.
Итак, выставочный зал. Входит Павел с супругой, а из другой двери шагнул Михаил, наш бедолага. Навстречу наследнику летит Элизабет, и разносится ее голос:
— Милости прошу! Хотите взглянуть на ваших малюток? Вчера я кое-что переделала.
Августейшая чета остановилась возле портрета. По лицу Павла пробежала тень. Однако пока они лицезреют двойной портрет, прочитаем, что написала об этом сама Виже-Лебрен:
"Княжнам было лет по тринадцать-четырнадцать. Черты их лиц были небесны, но с совершенно различными выражениями. Особенно поразителен был цвет их лиц, настолько тонкий и деликатный, что можно было подумать, что они питались амброзией. Старшая, Александра, обладала греческим типом красоты, она очень походила на брата Александра, но личико младшей, Елены, отличалось несравненно большей тонкостью. Я сгруппировала их вместе, рассматривающими портрет императрицы, который они держали в руках. Их костюм был греческим, но очень скромным. Поэтому я была очень удивлена, когда фаворит императрицы Зубов передал, что Ея Величество была скандализована манерой, в которой я одела великих княжон в моей картине. Я настолько поверила этой сплетне, что поторопилась заменить туники платьями, которые обычно носили княжны, и закрыла их руки скучными длинными рукавами".
Мария Федоровна, похоже, была разочарована, она шепнула что-то мужу, выражение его лица стало кислым, он сухо заметил:
— Ранее портрет был лучше… С вами сыграли дурную шутку.
Если вы думаете, что тут-то и вышел наш герой из-за двери, то ошибаетесь. Напротив, Михаил спрятался так, чтобы его не было видно.
А Элизабет прикусила губу. Ей вспомнилось, как императрица резко обошлась с невесткой, женой Александра, появившейся на балу в костюме-тунике, который сочинила ей Элизабет. Может быть, императрице просто не нравилось то, что напротив ее дворца каждое воскресенье собирается толпа людей и немало знакомцев уже стали поклонниками Виже-Лебрен. Это лишь раззадоривало парижанку, и она еще настойчивее жаждала добиться заказа на портрет Екатерины II.
Проводив высоких гостей, Элизабет с расстроенным лицом удалилась с выставки. Шла она так стремительно, что Михаил еле успел отскочить, на него пахнуло ее духами. А он остался стоять столбом у дверей, охваченный смутным беспокойством. Живопись ее ему понравилась, кажется, она стала писать еще лучше и сама ничуть не изменилась, — та же легкая походка, радостный облик. Неужели он вновь окажется в ее власти?
Из задумчивого состояния нашего героя вывел чей-то голос:
— Ба! Кого я вижу! Уж не вы ли это, старый знакомец?
Перед ним стоял Львов, та же юношеская стройность, та же бодрость и тот же умный, горячий взгляд.
— Николай Александрович!
— Сто лет — сто зим! Где ты пропадал, блудный сын? Как славно, что мы встретились. Пойдем, я покажу тебе эту парижанку.
"Какая удача! — подумал Михаил. — Послушать Львова, узнать, как он относится к художнице, да и просто еще раз взглянуть на ее портреты!"
— Вы расскажете мне про свои странствия, вы придете ко мне, мы будем говорить, а теперь… — Он приглашающим жестом пропустил Михаила вперед.
Впрочем, Львов был явно чем-то расстроен. Он рассеянно оглядывался вокруг, извинился, поскучнел и простился. Всегда неожиданный, он так же внезапно появлялся, как и исчезал — не уследишь за быстрокрылым Фебом!
Остаток того дня Михаил провел в прогулке по Васильевскому острову. Миновал дом, в котором жил в юношеские годы, побывал в Академии художеств. Необходимо было купить какую-нибудь одежду, Элиза не должна его видеть в таком одеянии. На Невском проспекте были открыты двери всех магазинов, и вышел оттуда Михаил в камзоле бордового цвета, белых чулках и белом шарфе. Ночевать он устроился в гостинице при храме Преображения.
А на другой день Михаил и Элиза встретились, можно сказать, столкнулись нос к носу на Мойке.
— Пардон, мадам! — пробормотал он.
— Месье? — живо откликнулась она и остановилась. — Бог мой, кого я вижу? Неужели это Мишель?.. Мон амур?
Губы его непроизвольно растянулись в улыбке, синие глаза блеснули ярким светом, но он не мог произнести ни слова.
— Ты что, все тот же упрямый мул? Зато как возмужал, какой красавец!.. Что это у тебя, коса, парик? Их уже никто не носит.
— Нет, просто длинные волосы, — смутился он.
— Ты даже не можешь поцеловать мне руку? — кокетливо заметила Элизабет.
Он прикоснулся к кончикам ее пальцев.
— Какая встреча! Сколько воспоминаний! Где мы этим займемся? Знаешь что, мы пойдем сейчас же в мой дом, это рядом, и будем говорить, говорить!
Дверь открыл молодой человек русской наружности.
— Мой помощник Петр, — представила его мадам. — Сядем вон там. — Она указала на кресла возле овального стола.
И начался разговор, похожий на полет стрекоз.
— Бог мой! Как славно все начиналось, а потом… Что мы пережили! Я никогда не прощу того, что ты мне изменил! Куда ты пропал в этом противном Неаполе?
Михаил отвечал что-то невразумительное, незаметно рассматривая ее лицо. Сколько мелких морщин, какая горькая складка возле губ, но та же трогательная беззащитность, покорявшая его.
Заговорили о России, как ей понравилось здесь?
— О, Россия! Это лучшее время моей жизни. Я в восторге от Петербурга, какая тут зима, какие санки! Что же ты молчишь?
Что-то удерживало его от признаний о Псково-Печорской обители. Он рассказал, что зарабатывает на жизнь лепкой, потолочными росписями.
— А еще я иногда пишу портреты бедных людей.
— Почему бедных? Они же не могут платить! — удивилась она.
— Зато у них богатые лица, у стариков выразительные морщины, запечатлелась вся жизнь.
На лице ее появилось то капризное и властное выражение, которое так хорошо знал Мишель и которое означало: ей это неинтересно, она думает о другом. И в самом деле, Элизабет заговорила о Марии-Антуанетте.
— Ее пытались спасти, был один человек, настоящий рыцарь… Носил кольцо с выгравированной надписью: "Трус, кто покинет ее". Он пробрался в Тюильри в парике, под видом слуги, с фальшивым паспортом, подкупил консьержку. Он даже уговаривал Швецию и Австрию выступить с войной в защиту королевы, так он ее любил! И уже никогда не связал свою жизнь брачными узами. Вот это любовь!
На глаза ее навернулись слезы.
— А вы любили кого-нибудь, Элизабет? — решился спросить Михаил.
— Любить? — Она пожала плечами. — Не знаю. Мне нравилось нравиться, я любила кокетничать, доводить флирт до… но у последней черты останавливалась. Они слишком легко поддавались мне, эти мужчины, ни один не заставлял меня мучиться. Кроме моего ужасного мужа. И — ничто не доставляло мне такой радости, как моя живопись, Мишель. Мон амур! — Она вскочила, как резвая лошадка. — Мы не можем сидеть, мне пора! Назначен сеанс у Станислава Понятовского! Мишель, ты придешь ко мне через несколько дней. От 5 до 6 часов, непременно. Обещаешь? Я сама покажу тебе мою выставку.
Он кивнул. Молодой человек по имени Петр, петербургский слуга, уже открывал дверь.
Когда Михаил в следующий раз отправился на выставку, он сделал крюк вдоль Васильевского острова и приблизился к знакомому дому, где когда-то провел немало дней. Смутные воспоминания о ночной дьявольской скрипке, об Эмме, о Лохмане… Неужели действительно те мошенники-лодочники были его сообщниками и выкрали золотую монету Франциска I? Обманный, нечистый дом, — скорее вон, через мост и к Зимнему дворцу!..
— Мишель, вот это — княгиня Голицына, — говорила Элизабет, переводя его от картины к картине. — Я изобразила ее в образе Сивиллы-прорицательницы. Нас познакомил граф Кобенцель. Мне нужно было подчеркнуть греческие черты лица, тяжелые волосы. Облик ее дышит благородством, грацией, и никакого жеманства, правда? Я прожила у них целых восемь дней, и что это были за дни! Она подарила мне браслет с вплетенными бриллиантами, а на обороте были слова: "Украсьте ту, что украшает свой век".
Портрет и в самом деле был хорош. Руки княгини держали книгу, и, казалось, слышен был шорох переворачиваемых страниц, казалось, вот-вот раздастся сухое позвякиванье ее бус.
— Прекрасно! — воскликнул он, и Виже-Лебрен от радости ущипнула его.
— Я думала, вы никогда не оцените!.. А теперь пойдемте в Летний сад, прогуляемся. Там никто не помешает разговаривать.