– Ну, пошли, – выдохнул капитан.
Сначала крались, прижимаясь к стенам. Широкий проход извивался спиралью. На финальном участке пути уже бежали и ворвались в просторный склеп с колоннами. Городская «малина» – место, где собирается компания блатная, – жила своей «добропорядочной» жизнью. Несколько сколоченных столов, лежанки. На столах бутылки водки, нехитрая закусь, разбросанные игральные карты. Дым стоял коромыслом. Вечер в хату, как говорится…
– Подъем, граждане, выходи на зарядку!
Из окон под потолком просачивался дневной свет – дополнительное освещение не требовалось. Здесь находилось человек пятнадцать. Публика, характерная для уголовников, – щетинистые, наглые, плотно татуированные. Поднялся невероятный гам, народ забегал. Кто-то выхватил револьвер, но передумал – ругнувшись, бросил его на пол, да еще и пнул от себя подальше. Матерый тип с бельмом на глазу схватился за нож, но и эта овчинка не стоила выделки – сбоку атаковал Золотницкий, выбил финку, врезал по челюсти, и незадачливый боец покатился по каменному полу.
– Начальники, че за беспредел, в натуре!!! – обиженно проревел член сообщества. – Мы вас трогали?!
– Прошу внимания, граждане уголовники! – грозно проорал Куренной. – Проводится комплекс мероприятий по декриминализации нашего города! Сопротивляться не советую!
Но уголовная среда бурлила и возмущалась. Почему нельзя нормальным пацанам и девчатам собраться вместе, посидеть?! Женщина здесь тоже имелась – разукрашенная, похожая на кобылу, но фигуристая – не отнять. Она орала и материлась громче всех. Милиционеры встали в цепь, потеснили непокорную публику к дальней стене. Кто-то пытался улизнуть – справа под окном имелся проход. Но беглецу провели подножку, выход перекрыли. Павел держался сзади – он пока неважно ориентировался в местных реалиях. Служить становилось веселее: Куренной выдал пистолет, старенький ТТ с тремя обоймами. При этом вел себя так, будто свое отдавал. Сбоку послышался шум – там чернела еще одна нора. Вывалился смутно знакомый тип в полосатом пиджаке. От него душисто несло алкоголем – норму, очевидно, перевыполнил, иначе побежал бы в другую сторону.
– Моченый? – Он встал, оторопев. – Ты здесь чего?
Без комедии, ну, никак! Бывший сосед по камере, Сундук, или как там его – Павел назвался Моченым, чтобы оставил его в покое. Видно, выпустили гражданина – зачем держать в камере хороших людей? Не враги же народа – социально близкий класс. Горин ударил Сундука кулаком в живот. Тот согнулся пополам, хрипло выдохнул: «Вот падла…» Павел схватил его за шиворот, отправил пинком в честную компанию.
– Моченый? – обернулся удивленный Куренной. – И что это было, товарищ Горин?
– Ничего, – огрызнулся Павел и парой сжатых фраз поспешил объясниться.
Милиционеры загоготали, кто-то в шутку предложил оставить товарищу кличку, но сам же и отказался: нет, не идет ему. Блатной народ загнали в угол, взяли на мушку. Презрительно фыркала напомаженная особа, адресовала милиционерам неприличные жесты с использованием двух рук.
– Ба, Ляля Станочница! – восхитился Иван Кузьмич Шурыгин. – И ты здесь, душа моя! А говорила, что встала на путь исправления, что не привлекает тебя больше блатная романтика.
– Да пошел ты, дядя… – Девица обложила немолодого оперативника первосортной бранью – слушать было интересно, и даже Шурыгин заслушался.
– Почему Станочница? – не понял Горин.
– Да ты глянь, какой у нее станок! – засмеялся Леонтий Саврасов. – Любо-дорого смотреть, можно и потрогать. Говорят, дочурку родила пару лет назад – достойная смена растет. Ты куда ее сбагрила, Ляля? Старенькой маме отдала на воспитание?
– Не твое вонючее дело, мусор! – завизжала дама – и попятилась, обнаружив под носом мозолистый кулак правосудия.
– И кто главный в этой массовке? – зычно вопросил Куренной. – Кто тут главный, говорю, сука?! Чего шкеримся?
– Да шел бы ты лесом, начальник, чего надо? – процедил, выбираясь из кучки народа, кривоватый на глаз персонаж солидного возраста. – Тебе не западло этот кипиш учинять? Мы кто тебе, бакланы? Пришить нас к делу собираешься – которого мы точно не делали?
– Ба, Чулым, почетный житель нашего города! – восхитился Куренной. – Сколько лет, сколько зим, дружище! Скрипишь еще? В ад не пускают? А я уж думал, ты ласты склеил после той делюги у ресторана и в канаве спишь мертвым сном. Извиняй, Чулым, некогда нам ждать, пока вы все магазины и жирные квартиры в городе обнесете. Говорю же, комплекс мероприятий.
– Михалыч, глянь, они сгущенку жрут, – обнаружил Золотницкий. – Как дети малые. О, да это у них сегодня основной продукт питания после водки. Михалыч, в углу еще два ящика! Помнишь, пару дней назад на Таврической продуктовый склад хапнули? Охрана проснулась, палить начала, ну, эти и свалили, не доделав до конца. Завсклада потом убытки подсчитывал, жаловался, что восьми ящиков сгущенки не хватает – для детских садов пришла разнарядка. Это же совпадение, верно?
– Точно, – подтвердил Куренной. – Как можно подумать на этих добрых людей? Отнимать у детей? Да они не в жизнь. А сгущенку им дядя с Крайнего Севера прислал. Кстати, насчет Крайнего Севера… Ведите их, ребята. Пусть машину там к парадному входу подгонят…
Полуторка с кузовом-будкой подошла задним ходом к выходу – чтобы по двору эти тараканы не разбежались. Задержанных выводили на улицу, под шуточки и беззлобные матерки грузили в транспорт.
– Неплохой улов. – Павел размял папиросу, закурил.
– А толку? – фыркнул Куренной. – Здесь не все. А кабы и все – по какому делу их проводить? Так, акция устрашения, чтобы не расслаблялись, помнили, что мы есть в городе. Склад на Таврической – это хорошо, но много не вытянешь. Большинство придется выпускать. Помурыжим, постращаем – и пинком под зад. А так заманчиво, конечно, всю городскую малину за решетку и на долгий срок. Но нет у нас еще таких законов, чтобы преступность с корнем выкорчевывать…
Вторую половину дня операм было чем заняться. Задержанных доставили в изолятор, загнали в две камеры и по одному водили на допрос. Громко возмущалась Ляля Станочница, требовала почтительного отношения к женщине. У нее месячные, у нее тяжелый нервный срыв и глубокая послеродовая травма. «Суки, ненавижу!» – визжала Ляля (в миру Людмила) и трясла, как обезьяна, решетку. Урки гоготали, а охранники искренне удивлялись: проводить время по блат-хатам с мужиками, значит, можно, а посидеть в камере – нельзя? «Лялька, не гоношись! – хохотал развязный лопоухий тип с погонялом Пельмень. – Еще часок попаримся – и на свободу с чистой совестью!»
– Откуда их столько взялось? – пробормотал впечатленный Горин. – Этим дай волю – весь город возьмут в свои руки…
– А им это надо? – резонно возразил Куренной. – Власть накладывает обязательства – даже на эту шпану. Работать придется, законы принимать. А так – лафа. Работать не надо, от работы кони дохнут. Слово-то какое страшное: «ра-бо-та». Жрать захотел – магазин обнес, шмотки новые нужны или бабки – в квартиру пожирнее залез; отдохнуть в приятной компании – девчонку в парке подкараулил и «ухаживай» сколько влезет. Не будут они социализм строить – не дурные же. Ошибаются в этом плане наши руководящие товарищи. Мразь аполитичная – Беринга от Геринга не отличат. Они вообще смутно представляют, какую мы войну пережили…
Обыск перед вселением в камеру проводили тщательный, выявили три «выкидухи» и один серьезный финский нож с любовно выточенной рукояткой. Но игральные карты протащить удалось, и пока охрана опомнилась, сидельцы повеселились – настучали по ушам своим собратьям, вогнали в долги пару неудачников. Допросы проходили трудно, без намека на какую-то пользу.
– Начальник, ну откуда нам знать, с кем Глиста корешился? – убеждал болезненного вида упырь с отметинами от оспы, которую, считалось, ликвидировали в СССР в 36-м году. – Я ему сторож? Я уж месяц Глисту не видел, даже не знаю, живой ли он еще… Неживой, говоришь? Да и хрен бы с ним с этим чучелом! Он все равно шкет был мутный, не любил его Чулым…
Пельмень на допросе гримасничал, дразнился, вел себя откровенно хамски.
– Да отвяжись ты, начальник, со своей Глистой – у меня своих полная печень! – Парень ржал, довольный собственным чувством юмора. Потом замолчал, уставился на допрашивающего его Леонтия: – В каком ухе звенит, начальник?
– В этом? – Взбешенный оперативник врезал молодчику в левое ухо. Выдержка отказывала. Пельмень, взвизгнув, грохнулся с табурета, поднялся, прижимая ладонь к пострадавшему органу.
– Не угадал, сука…
– Тогда в этом? – Саврасов зарядил во второе ухо. Теперь наверняка звенело в обоих.
– Падла! – валяясь на полу, голосил Пельмень. – Всех на ленты порежу, мусора поганые! Прокурора мне!
– Может, тебе и адвоката, пугало блатное? – Обычно сдержанного Леонтия в этот день довели до бешенства. Он завис над душой арестанта со сжатым кулаком.
«Пустое это дело, – рассуждал Горин. – Всю камарилью посадили в смежные камеры. Особняком надо было сажать. Что им мешает договориться? Плевали они на Глисту и того, кто его нанял, но досадить милицейским – дело святое.
– Ладно, резюмируем, – сказал Куренной, когда улеглись страсти и враждующие стороны разошлись. Куренной сидел за столом и ломал второй по счету карандаш – какое ни есть государственное имущество. – Ни хрена-то мы за эти полдня не сделали. Взбаламутили блатную общественность нашего города – и все достижения. Впрочем, тоже полезно – пусть не расслабляются. Глиста был пацан не из центровых – мыльный какой-то, себе на уме. С блатными мутил, но о своих делах не распространялся. Недавно намекнул достойному персонажу по кличке Перо, что скоро будут бабки и он свалит из этого города и даже из этой области. Как будто остальные области нашей страны в корне другие. Хотя, допускаю, есть Сочи и Крым… Потом Глиста сообразил, что болтает лишнее, включил заднюю, дескать, это я так, мечтаю. Перо – не из мыслителей, ничего не понял. Глиста то исчезал, то появлялся. Однажды встрял в рамсы с Чулымом – а это у нас «честный вор», живущий по понятиям, трижды отсидевший, бывалый, – в миру Чулымов Василий Петрович. Чуть не изгнали Глисту из братвы – за излишнюю мышковатость. Потом и вовсе пропал, неделю на глаза не попадался. С кем он дружил в это время – дело мутное. Вот опять, Павел Андреевич, – рассердился Куренной, – пошли у тебя на поводу и только время потеряли. Всю шоблу придется выпускать – ну, может, парочку придержим, ограбление на Таврической никто не отменял. И Чулыма закроем – есть надежда, что это его работа…