– Он же разрушен, – вспомнил Павел.
– В том и дело. Немцы сами его разрушили, когда бежали из города. Все самое интересное в подвалах находилось. Взорвали так, что теперь до этих подвалов вовек не добраться…
– Слышал про эти домыслы, – пожал плечами Душенин. – Никто не владеет сведениями, это точно – даже высокие товарищи из органов. Да и нужно нам это знать? Война закончилась, нужно быстрее об этом забыть.
– Ты не прав, отец, – покачала головой Маша, – забывать нельзя. А монастырь когда-нибудь восстановят, разберут завалы.
– Завалы разберут, а восстанавливать не будут, – убежденно заявил Мясницкий. – Дурное это место, души убиенных витают – монахи, кто там еще… прошу прощения за аллегорию. Лично не религиозен и мистификациями не увлекаюсь. Парк пусть лучше разобьют или теплостанцию поставят, чтобы в городе светлее стало.
Доктор еще немного посидел, пригубил коньяк – и засобирался. Павел тоже заерзал – пора и честь знать.
– А вы куда? Сидите, – заволновалась Маша.
– Нет, спасибо, уже и так злоупотребил вашим гостеприимством. Я же не последний сегодня, верно?
– Да, вы правы. – Душенин как-то виновато улыбнулся. – Не пересыхает человеческий ручеек, кто-нибудь еще пожалует…
Маша проводила Горина до двери, помялась, пока он натягивал куртку. Решилась – привстала на цыпочки, поцеловала в щеку. Павел зарделся.
– О, это так, не по-настоящему, – смутилась Мария. – Простите, если сможете…
«А если не смогу?» – подумал Горин. Он обнял девушку за плечи и тоже поцеловал, но уже не в щеку. Повысил, так сказать, ставку. Теперь уже девушка покраснела, но не стала вырываться и в панике отступать. Павел вышел за порог, аккуратно прикрыл дверь.
На лестничной площадке звенела тишина, закладывала уши. Он застыл, задумавшись. Освещение в парадном было, мягко говоря, скромным. Заскрипела входная дверь, кто-то вошел с улицы, кашлянул. Павел перегнулся через перила, всмотрелся.
– Не плюй в колодец, – глухо прозвучало внизу. У говорящего был немолодой голос, но неплохое зрение. Он поднимался неторопливо, кряхтел, делал остановки. Павел ждал на площадке третьего этажа. На верхнем пролете возникла знакомая личность со знакомым чемоданчиком. Мужчина подошел, тяжело отдуваясь.
– Борис Львович? – удивился Горин, – И даже вы?
– В каком это смысле – «и даже я», Павел Андреевич? – проворчал эксперт Шефер. – С таким же успехом могу задать аналогичный вопрос. С Игорем Леонидовичем мы давние знакомые. Не скажу, что вместе под стол пешком ходили, он все же моложе… Судьба разбросала, каждый пошел своей дорожкой – слава богу, не скользкой. Но после войны опять трудимся в одном городе. Решили присоединиться к нашей компании? Быстрый вы, Павел Андреевич, везде успели отметиться… Уже уходите?
– Да, пора. Принимайте пост, Борис Львович.
– Французский коньяк еще не выпили? – Шефер позвонил в дверь.
– У вас дар предвидения?
– Нет, молодой человек, я больше по материальной части… С доктором Мясницким столкнулся на остановке, он как раз отсюда возвращался. Рекомендовал поторопиться – это не кефир, долго на столе не простоит.
– Вам оставили, Борис Львович. Всего доброго.
Горин начал спускаться по лестнице. За спиной отворилась дверь.
– А это вы, Борис Львович. – Голос Маши звучал разочарованно. Возможно, решила, что вернулся… предыдущий гость? – Проходите, папа будет вам очень рад.
Перед тем как отправиться домой, он забежал в больницу. Дежурная медсестра встала грудью: поздний час, больные уже отдыхают! Пришлось злоупотребить, развернуть перед носом работницы «служебную простыню». Она скептически покривилась, вчитываясь в напечатанное, но круглая печать все же подействовала.
Кира лежала в палате, читала в мерклом свете керосиновой лампы. Книжка была старой, обложку приходилось поддерживать, чтобы не отвалилась.
– Ну, все, завтра снег выпадет. – Она отложила книгу, приподнялась. – Зазнались, Павел Андреевич? Сижу тут, как умная Маша, всеми днями в окно гляжу: не идет ли Красная армия?
– Дел много. – Павел нагнулся, поцеловал ее в ввалившуюся щеку, сел рядом. Вернулась неловкость.
– Дел много, это точно, – кивнула Кира. – А выпил ты совсем немного. Но запашок присутствует. Кстати, насчет Маши, которая умная… – Кира всмотрелась ему в глаза. Осталось утешаться, что освещение слабое. – Ладно, Горин, не бледней, я же все понимаю. Слухи ползут, жалко бедную женщину с расстройством психиатрического характера… Все в порядке. – Она прижалась к Горину. – Все равно рада тебя видеть… и даже чувствовать. Скоро поправлюсь, есть такое ощущение. Выдержу еще дня три – и все… Слушай. – Она вдруг напряглась, как-то подозрительно задышала. – Я сегодня одна в палате, медсестра не зайдет, но ты на всякий случай убедись, выгляни в коридор. А я пока… подушку подобью… – И она стала настойчиво отталкивать его локтем. – Давай же, Горин, шевелись, сделай одолжение больному человеку…
Глава 13
«О другом думаешь, Горин. Или о другой?» – слова Киры перед уходом запали в душу. Она смотрела насмешливо, немного грустно. Он с ужасом понимал, что начинает блуждать в потемках – и это связано не только с работой. Все затейливо переплелось, будущее пока в тумане. Сутки прошли после посещения квартиры Душениных. Таинственная банда ничем себя не проявляла. Преступники залегли на дно, выжидали. Они были где-то здесь, рядом, интуиция буквально изнемогала, и всякий раз, когда Павел оказывался на улице, волосы шевелились на затылке…
– Еще одна ночь прошла, – мрачно констатировал Куренной, когда он утром возник в отделе – бледный, не выспавшийся, всю ночь отбивавшийся от дурных мыслей. – Фигуранты места постоянной дислокации не покидали. Ели, пили. Работник ВОХР Якушев привел в гостиницу женщину – некую Светлану Сосулину. Через пару часов посетительница ушла – злая и матерящаяся. Особа вне подозрений. И репутация у нее… в общем, не Мария Магдалина.
– Мария Магдалина была блудницей, – мрачно заметил Павел.
– Не шутишь? – удивился Куренной. – А какого хрена верующие граждане ее во всех своих молитвах поминают?
– Исправилась. Встала на путь праведной жизни под воздействием обстоятельств. Гражданке Сосулиной такое не грозит. Пусть хотя бы фамилию сменит. Я тут вот о чем подумал, Вадим Михайлович… Наблюдение надо снимать. Фигуранты это сразу почувствуют. Они не действуют, потому что не слепые, не тупые и имеют доступ к информации. И не просто делать вид, что мы сняли наблюдение, а действительно его снять.
– И сразу кого-то убьют, – хмыкнул Куренной.
– Сразу не убьют. Повторяю, они не дураки. Теперь понятно, что мы на верном пути. Будут ждать, собирать сведения для своего следующего выступления. Мысль такая: есть банда, есть главарь. Сначала считал, что должно быть промежуточное звено – некий посторонний человек, знающий и главаря, и исполнителей. Впоследствии отказался от этой мысли – во всяком случае, это не факт. Большой риск для главаря – раздувать свои «штаты». Сведения ему приносит кто-то из исполнителей. Отсюда вопрос: кто их приносит исполнителям? Кто навел их на банк, на кассу кирпичного завода и тому подобное? Сами выяснить не могли, они изолированы в своем мирке. Логично?
– Извини. – Куренной замялся. – Была Усольцева…
– Да, была. – Ни один мускул не дрогнул на лице Павла. – Главарь контактировал с ней – и чуть не погорел. Ему такое ни к чему. Атака на кассу кирпичного завода произошла после смерти Усольцевой. Данные сведения она передать не могла. И с банком не все просто. Не может человек с радио давать подсказки, как брать банк. Тут нужен человек из банка, понимаешь? Если Катя ему и помогала, то явно в другом.
– Допустим, – кивнул Куренной, – продолжай.
– Кто-то искусно втирается в доверие к нужным лицам. Может отвлечь, заболтать или, скажем, устроить невинный флирт…
– Женщина, – прозрел Куренной и передумал ломать обслюнявленный карандаш. – Но Светка Сосулина… это вряд ли. Никого она не заболтает. Умеет только ноги раздвигать за скромное вознаграждение…
– Да оставь ты в покое эту Светку. Мы имеем дело с человеком, которого ни в чем не заподозришь. И которому слепо доверяешь, когда болтаешь лишнее. Да, это вилами по воде, но какие-то действия надо предпринимать?
– И каким же образом мы выйдем на эту особу – которая то ли есть, то ли нет?
– Не знаю. Думать надо. Я не пророк давать ответы на все вопросы…
Думали всем составом поредевшей опергруппы. Дым стоял коромыслом. Шурыгин озадаченно чесал затылок. Виталик Мамаев перебирал пальцами примитивные четки, реквизированные у какого-то представителя блатного мира.
– Стоп, – сказал Леонтий Саврасов, – у меня же Шурка работает в бухгалтерии кирпичного завода…
– Кто такой Шурка? – не понял Горин.
– Да баба это, невеста его, – отмахнулся Виталик, – Александра, не помню, как по отчеству.
– Максимовна, – подсказал Саврасов и в возбуждении забегал по кабинету. – Осенью поженимся, клянусь, поженимся… У них в коллективе одни бабы. К Шурке хорошо относятся, любят ей в жилетку поплакаться. Она у меня девка жалостливая, терпеливая. Рассказывает все, что происходит на работе. Надоело, честно говоря, все это слушать… Когда кассу завода чуть не ломанули, у них переполох был знатный, все на ушах стояли, боялись, что без зарплаты останутся… Могу подговорить Шурку, пусть тихонько поспрашивает.
– Давай, – кивнул Горин. – Но чтобы не перестаралась. Наши противники люди осторожные, сразу почувствуют ее интерес. Так, легонько…
– Да, без трупов, – буркнул Куренной, – у нас их предостаточно.
Саврасов побледнел, видимо, понял, что перегнул.
Чувства обострились. Опасность ощущалась кожей. Она витала где-то рядом, неизменно присутствовала. Голова трещала так, словно в ней застряла сабля. Горин стоял в очереди за хлебом, когда боль перетекла в затылочную часть черепа, сдавила кость. А ведь публика еще та, могут и в затылок пальнуть… Он обернулся, усердно делая вид, что просто так. Почему у других получается, а у него нет? Простоватый на вид мужчина отвел