— Она не безнадежна. Раньше мы вывели бы вас. Под охраной. Но теперь, — Марко подергал себя за пояс, — теперь у нас нет на это времени. Вам придется рискнуть. Самим.
Мгновение оказалось кратким.
— Ну что ж, — нелепо сказал Андраши, — я, пожалуй, возьму с собой мою скрипку.
Глава 1 2
Перед ними через поля, устланные зеленым ковром апрельских всходов пшеницы, убегала вдаль ровная дорога. Они шли в спокойной тишине. Мост через канал остался позади.
Том объяснял с настойчивостью, которая граничила с грубостью:
— Она просила передать вам привет и наилучшие пожелания. Ее любовь, сказала она. Какого черта вы не попрощались с ней?
«Юнкерс-52» жужжал, набирая высоту, уходя к белым башням облаков над венгерской равниной. Они отступают повсюду, и самолет увозит штабных офицеров в Будапешт, а может быть, и прямо в Берлин.
— Марко и слышать об этом не хотел.
— Не понимаю почему. Выйти из города было легче легкого. Даже часового на мосту не оказалось.
— Ну, не знаю. Спорить с ним я не мог. — Он отбивался от обвинения, что поступил скверно. Ведь он даже и не пытался спорить. Наоборот, он ухватился за слова Марко, позволившие ему уйти, так больше и не увидев госпожи Надь. Но теперь, в ярком свете солнечного дня, — дня успеха, — этот факт был ему неприятен.
— а о ней вы и не подумали, — сердито возразил Том. — Я бы поспорил.
— Но ведь вы пролетарий, Том. — Руперту стало весело. — Это совсем другое дело. К вашим словам они бы прислушались. Глас народа, да благословит его бог. — С каждым шагом его радостное настроение росло. Почему он должен считать, что поступил с госпожой Надь хоть в чем-то непорядочно? Ведь, в конце концов, это она… Но эту мысль он отбросил, неприятно удивившись своей жестокости.
Том говорил с той неловкостью, которую порождает неколебимая уверенность:
— Черта с два! Но я вам другое скажу. Вам и в голову не пришло бы. Я начинаю ненавидеть немцев. По-настоящему, всеми печенками.
— Неужели?
Иногда фамильярность Тома переходила все границы. Он решил больше не думать о госпоже Надь.
— Да. Мне надоело играть в прятки. Ведь мы, собственно, никакого дела не делаем.
Они словно поменялись ролями.
— Еще немножечко, Том, и вы станете героем. Терпеть уже недолго. — И он вновь удивился собственной злости.
Они замолчали. Чуть впереди по проселку, убегающему вдаль под пронзительно голубым апрельским небом в белых облачных барашках, шагал отец Косты.
Часа через три в усадьбе (условленном месте встречи) появились Андраши с Мартой — успех был полный. Они пришли под охраной Косты, когда уже начало смеркаться. Корнуэллу понравилось, как они оделись в дорогу. На Андраши была твидовая куртка, короткие штаны, толстые чулки и башмаки на толстой подошве. Через плечо у него был перекинут легкий плащ, на голове красовалась охотничья шляпа с двумя-тремя запыленными перышками за лентой: почти убедительно, почти вылитый мелкий помещик — может быть, владелец мельницы или доли в каком-нибудь винодельческом хозяйстве. Единственной странностью был скрипичный футляр в его руке, но, с другой стороны, как раз странности нередко и придают убедительность маскировке. Марта была одета, как и положено дочери такого отца, разве что чуть-чуть слишком нарядно — темно-зеленый жакет и юбка, туфли на низком каблуке. Они очень хвалили Косту — он отлично их вел.
Все было прекрасно.
— Мы готовы идти сколько угодно.
— Этого не понадобится. Во всяком случае, пока. Марко раздобыл повозку.
— Ну, должен признать, — Андраши повесил макинтош на дверь лучшей комнаты в доме отца Косты, — вы были правы, говоря, что риск невелик. Я приятно удивлен, можете мне поверить.
Руперт сказал весело:
— В любом случае это самый опасный участок. Здесь, на северном берегу, нас маловато. Но зато там… — Он засмеялся просто от радости. Кошмары последних дней ожидания уже уходили в прошлое. А кроме того, он снова надел форму.
— Что означают эти три звездочки? — спросила Марта, оглядывая его плечи. Он с удовольствием объяснил.
Они поужинали белым хлебом с жирной грудинкой, запили еду липовым чаем, очень сладким и полезным, а потом удобно расположились в лучшей комнате отца Косты. Незадолго до рассвета Коста их разбудил. Они вышли под ясное звездное небо. Марко и отец Косты заводили двух лошадей в оглобли четырехколесной повозки. Бодро постукивали и позвякивали подковы: даже лошадям словно не терпелось отправиться в путь.
Он с гордостью объяснил:
— Возможно, мы несколько рискуем. Но так будет быстрее, а неразбериха и деморализация сейчас настолько велики, что, собственно, опасности почти нет. — Андраши и Марта слушали с подчеркнутым вниманием, словно ученики в школе горнолыжного спорта. — Но на всякий случай мы вас укроем соломой. Просто на всякий случай. Вам даже не нужно будет закрывать лицо.
Они были исполнены смиренной готовности выполнить любые указания.
— Но что, если солому вздумают проверить?
— Этого не будет.
Андраши и Марта забрались в ворох соломы, высоко поднимавшийся над крутыми бортами повозки. Лица их остались открытыми.
— Конспирация! — пошутил Марко.
Том сел сзади спиной к лошадям и свесил ноги.
Рассвет окрасил плоский горизонт в кремовые тона.
Они поплотнее закутались в крестьянские плащи (потому что было еще холодно, а кроме того, Том и Марко тоже надели форму), простились с Костой и его отцом, и Марко уверенно дернул вожжи. На крестьян они, пожалуй, не слишком похожи, размышлял Руперт, но и партизан в них так просто не узнаешь, а потому можно рассчитывать, что в пыльной сумятице отступления никто не станет ими особенно интересоваться. Марко, обычно такой осторожный, по-видимому, нисколько в этом не сомневался.
И вновь Марко оказался прав.
На протяжении всего этого теплого погожего дня они то и дело попадали в довольно опасные положения. Еще только-только рассвело, как впереди на дороге показался патруль — человек десять жандармов с винтовками за плечами катили им навстречу на велосипедах, низко наклонившись над рулями. Он поспешно укрыл лицо Марты соломой, а Марко, осыпая лошадей градом проклятий, свернул к самой обочине, но пустил их легкой рысью. Через несколько секунд мимо проехал первый жандарм — пожилой, с усталым выражением профессионального недоверия на лице. Под плащом Руперт вытащил из кобуры свой кольт, который снова был при нем. Пистолет лежал на его ладони, холодный и сухой, и он знал, что рука его тверда и не дрогнет. Первый жандарм притормозил, словно в нерешительности, оглядел их с тоскливой проницательностью и снова завертел педали. Марко по-прежнему покрикивал на лошадей.
Остальные жандармы промчались мимо — кто поглядывал на повозку, а кто тупо смотрел, в спину едущего впереди. Дорога повернула, колеса повозки запрыгали по обочине — казалось, она вот-вот рассыплется. Но через одну-две минуты Марко придержал лошадей, и они опять пошли неторопливым шагом. Сзади раздался возбужденный голос Тома:
— Я уже думал — все!
Он сдвинул солому. Марта и Андраши с тревогой; уставились на него. Их лица горели. Он сказал им про жандармов.
— Удивительно! — сказал Андраши. — Как вы это объясняете?
Ответил Марко:
— А вы видели первого жандарма? Он сразу понял, кто мы и что мы.
— Но почему же…
— А, черт, такая уж у полицейских натура. Они выдрессированы кусать, когда их хозяева тявкают. Но им нужно знать, кто их хозяева. А вот это им сегодня и не известно! — Марко торжествующе выругался, — Да к тому же не все венгры фашисты. Вовсе нет!
И это было правдой — здесь, в сердце Европы, где все внезапно пришло в бешеное движение.
Перед полуднем им встретилась колонна пехоты, двигавшаяся на север, в Сегед или даже в Будапешт. Марко лихо щелкнул кнутом, и колонна осталась позади. Андраши продолжал твердить свое «удивительно!». Если бы ему рассказали, он не поверил бы. Руперт был на седьмом небе.
— В подобное время еще и не то случается. Даже Марко разговорился.
Он управлял лошадьми умело и с удовольствием,
— Э, да вы забыли, кто я родом. Вы забыли, что отец у меня был крестьянин, и дед тоже, и прадед, и так испокон веку. Это у нас в крови, черт побери!
Вот так, упиваясь торжеством, они целый день ехали по извилистой дороге, которая все дальше уводила их через неогороженные луга и поля в густых всходах кукурузы и изумрудной зелени озимой пшеницы. Высоко в небе гнались друг за другом курчавые облачка. Овсянки и коньки щебетали в кустах и рощицах, пронизанных стрелами серебряных лучей. Ласково грело солнце. И даже жалобная песня-причитание, которой Марко научился у горных партизан и весь день напевал себе под нос, казалась не саркастической насмешкой над этим спасением и бегством, а только оттеняла героичность их подвига. «А в гламочской степи ничего не растет, ничего не стоит, мать с отцом, сыновей схоронив…» Руперт испытывал прилив любви и уважения к. Марко. Нет, он объяснит Андраши, заставит Андраши понять, как непохожи на самом деле две стороны, раз на одной из них сражается Марко, в то время как Другие… да, другие упиваются своим позором. И Андраши спросит с рассчитанной любезностью: так, значит, вы — революционер? Не желаете ли вы прыгнуть со сковородки да в огонь? А он объяснит, терпеливо объяснит — нет, политика тут ни при чем. Это вопрос морали, как вы сами говорили. Вопрос морали. А как же Маргит и Найди, которые ждут в своем поместье за Веспремом, ждут, и ничего больше? Что вы скажете на это теперь? Нет-нет, должно быть достаточно и того, что они ждут. Пусть будет достаточно того (да и можно ли надеяться на большее?), что Нанди вернется в свой клуб, в свой банк, сообщая благородное достоинство и престиж всему, что он делает, и всем, с кем он соприкасается; пусть будет достаточно того, что Маргит прогуливается в лучах летнего солнца по набережной Дуная, оправдывая собой все сущее, пусть будет достаточно того, что мир в Европе постепенно подвяжет и срастит свои разорванные нити и пристойно похоронит своих мертвецов. И тогда ничто не будет утрачено, сохранится все, что необходимо, чтобы гарантировать будущее человечества. А пока его долг был так же чист и ясен, как прозрачная влага, которая собиралась в хрустальные шарики на прутьях кустов и ветках деревьев, отражая небо, вбирая небо в себя: его долг — держать светильник истины высоко над грязью и болью войны, немеркнущим, неприкосновенным. Он видел теперь свой долг еще более ясно, чем прежде.