— А тогда пойти в Илок. Ясно.
— Да нельзя этого, — перебил Чика Пера, переминаясь с ноги на ногу. — Они идут сюда.
И вновь их охватила злость.
— Так что же ты сразу не сказал?
— Да вы мне слова…
— И откуда ты знаешь?
— Да уж знаю. У Даринки ведь там родственник держит постоялый двор, так? И уж он-то знает, так? Он знает, Бора.
— Погоди-ка… Родственник Даринки в Логе? Это кто же? Бранко Михайлович с постоялого двора? Навозная куча! Жандармский прихвостень!
Чика Пера внимательно посмотрел на Бору и осторожно переступил границу крестьянских приличий:
— Ты и Бранко… Да ведь говорят, не спал он с твоей бабой.
— Это тут ни при чем, — взъярился Бора. Его крючковатый нос заблестел от пота. — Да пусть бы он ни одной бабы на Плаве Горе не пропустил! Плевать я хотел. Если они ничего лучше не нашла, так пусть их. Но он — жандармский прихвостень, и от тебя я такого не ждал!
Чика Пера прищурил морщинистые веки и посмотрел на Бору с некоторым пренебрежением.
— Может, и так, Бора. Но он в родстве с Даринкой. И он мне сказал. Он знает.
Митя спросил:
— Послушай, Бора, это верные сведения или нет? Бора пренебрежительно пожал плечами,
— Конечно, верные.
— Но он же сотрудничает с фашистами, этот человек в Логе? — не отступал Митя.
— А кто против этого спорит, товарищ? — вмешался Чика Пера.
— Крестьяне вы, одно слово.
И вновь ситуация стала абсурдной. Том спросил:
— Ну хорошо, а что нам все-таки делать? Корнуэлл сидел рядом и молчал, глядя в землю. И все молчали.
А потом постепенно выяснилось, что Чика Пера знает ответ на этот вопрос. В прошлом году ему и еще кое-кому из Нешковаца Слободан поручил вырыть две землянки на западной опушке леса.
— Вы таких землянок и не видели!
В одной из них было даже еще внутреннее убежище со входом в дальнем углу, чтобы его нельзя было забросать гранатами снаружи. Во время октябрьского наступления там укрывался Слободан со штабом.
— Ты думаешь, я этого не знаю? — возразил Бора. — Но нам туда нельзя идти.
— А почему?
— Потому что они уже заняты. Там должен быть западный связной. Я как раз хотел сказать, что надо будет завтра его найти.
— Нет его там! — объявил Чика Пера с нервным торжествующим смешком. — Мы на прошлой неделе посылали туда проверить, чтобы все для вас подготовить.
— И ничего нам не сказали, — проворчал Бора.
— Конечно, не сказали. Что же, по-твоему, крестьяне — совсем безответственные люди? Так велел Слободан. Никому не говорите, приказал он. И мы не говорили.
— А теперь ты сказал?
Маленькое узкое лицо Чики Перы сморщилось от беззвучного смеха в кулачок, как у клоуна.
— Теперь другое дело. Теперь там никого нет.
— А Кара?
— Кара ушел за Слободаном и отрядом. Говорят, в горы.
— Так ведь он должен был остаться?
— С чего это ты взял, Бора? — Чика Пера с ухмылкой наклонил голову набок. — Ты ведь всего не знаешь. Мы знаем кое-что, о чем тебе не известно. Кара ушел, потому что получил приказ уйти. Это мы от него узнали.
— Ах, от него? Так какого дьявола вы нам не сказали?
Но Чика Пера был уверен в своей правоте.
— Такой был приказ, сынок. Никому не говорите, сказал Кара. Так велел Слободан.
— Не верю.
— Дело твое. Вот увидишь Слободана, спроси у него. Спроси, что он сказал нам, крестьянам. Вы, крестьяне, сказал он, люди ответственные, вы знаете, что будет и почему. Так помалкивайте. Вот мы и помалкивали. А что? Мы же не фашисты.
— Ну ладно, — неохотно уступил Бора. — А только Бранко…
— Да хватит! — перебил Митя. — А что мы будем есть?
Бора сказал сурово:
— Чика Пера принесет нам еду.
Глава 11
Если бы не Марко, которому как будто стало хуже, чем вчера, Том, когда они вновь углубились в лес, чувствовал бы себя совсем хорошо. В нем опять проснулась надежда. Они медленно поднимались все выше, уходя от реки, и Том думал: ну, во всяком случае, Марко жив, а это уже что-то. Это очень много. И то, что идти в Илок за доктором нельзя, — это тоже было счастье, маленькое трусливое счастьице, но ощутимое, настоящее. Да и лес, молодой лес был куда более зеленым, чем дремучие леса на востоке. Тоненькие ясени и каштаны одевала молодая листва, и он крикнул об этом остальным, сам удивившись бодрости в своем голосе.
Бора не отозвался. Промолчал и Корнуэлл, который шагал рядом с Борой. Казалось, прошло уже много дней с тех пор, как Корнуэлл хоть что-то сказал, хоть одно-единственное слово.
Андраши, который шел впереди, спросил:
— Что вы сказали?
— Лес стоит совсем зеленый.
— Вы любите сельскую природу?
Он чуть не взвыл от смеха. Но Андраши не отступал:
— А как же эта война? Долго она будет продолжаться, как по-вашему?
Он был не в силах воспринять Андраши серьезно и сказал:
— Вечность и еще один день. Неожиданно для себя он добавил:
— Но мы доведем ее до конца.
Он подумал: «Черт, я говорю, как заправский политик», и сказал вслух:
— Я говорю, прямо как заправский политик.
— Во всяком случае, весьма категорично.
— Ну да вы-то будете в Лондоне, — возразил он с непонятной непоследовательностью. — Под бомбами. Воздушные налеты, взрывы. А мы… мы уютно устроимся здесь, в лесах. Так не лучше вам остаться? Может выйти безопаснее.
— Собственно говоря, я не особенно ищу безопасности, — заметил Андраши и, замедлив шаг, пошел рядом с ним. — Я не считаю, что вы ее ищете. Но некоторые другие проблемы внушают мне серьезные опасения.
— По-моему, вы напрасно так беспокоитесь, профессор, — сказал он. Ему стало весело. То есть стало бы, если бы не Корнуэлл. Он попробовал еще раз, подстрекаемый молчанием Корнуэлла. — А эти двое, как они? Все еще думают, что мы их прикончим? Как они прикончили бы нас, появись у них такая возможность?
Но Корнуэлл молчал. Или он слушает, как эта девчонка щебечет с пленным офицером? Может быть.
— Вы неспособны понять, — говорил Андраши, — что и среди ваших противников есть честные люди. Это мне совершенно ясно.
— А откуда вы знаете, что эти двое — честные люди?
Наконец Корнуэлл прервал молчание:
— Заткнитесь, Том.
Немного, конечно, но хоть что-то. И он сделал новый заход:
— Такую форму, как у них — вот такую же аккуратную фуражечку, — вы тоже носили в ту войну?
Но задет был Андраши.
— Он офицер венгерской армии, как вы — сержант английской. И кроме того, должен заметить, он — мой родственник.
— Это, конечно, меняет дело, — сказал он как мог ехиднее, с ухмылкой поворачиваясь к Корнуэллу. И сразу пожалел о своем выпаде. Лицо Корнуэлла было бледным и каменным.
А потом они пришли. Неширокая долина пологими изгибами поднималась к востоку, зеленея заливными лугами, осененная лесом на склонах.
— Это речка Лог, — сказал Бора, когда они вышли на глинистый обрыв высотой футов в десять. Футах в двенадцати напротив рыжел такой же обрыв, а между ними катил мутные воды ручей. Тут пахло жимолостью и горьковатой смолой.
Они были рады передохнуть.
— Придется вам промочить ноги, — сказал Чика Пера голосом, дрожавшим не то от возбуждения, не то от страха, — Но это еще ничего. Ноги-то высохнут.
Бора пошел с Никой Перой осмотреть землянки. Том решил пойти с ними. Они спрыгнули в ручей и зашагали вверх по течению, разбрызгивая холодную воду, которая доходила им до лодыжек. Потом Чика Пера остановился и начал разбирать кучу хвороста возле небольшого оползня.
— Настоящий дворец, — сказал он со смешком. — Я сам копал. — За хворостом в обрыве открылась квадратная дыра. — А землю, Бора, мы сбрасывали в речку так, чтобы ее уносила вода. Мы взялись за это ответственно. Ты и следов этой земли не найдешь. — Он поглядел на них, любуясь произведенным впечатлением. — Да, Лог давным-давно унес всю эту землю. — Он потянул Тома за локоть. — Ну-ка, Никола, полезай туда и погляди сам. Только не наследи на берегу. Поставь ногу мне на ладонь.
Том нырнул в дыру головой вперед, лег животом на сырую землю и заполз внутрь. Присев на корточки, он начал одну за другой зажигать спички и осматриваться. За входом отверстие расширялось фута на три в обе стороны. Глубина и высота этой пещерки не превышали четырех футов. В ней было душно и сыро. До него донесся голос Чики Перы:
— Лезь дальше, Никола. Это же только сени.
В дальнем углу пещерки чернело отверстие. Он подполз к нему и заглянул во вторую пещерку. Не пожалев еще одной спички, он увидел, что на земляном полу тут настланы доски. В углу лежала немецкая каска.
— Хорошее убежище, — сказал он, выбравшись наружу.
— Еще бы! — негодующе заявил Чика Пера. — Мы его три недели копали. И обо всем позаботились. Отдушины сделали.
Том спросил:
— Кто еще про него знает?
— Никто.
— Не один же ты копал. Ты сам говорил.
Чика Пера посмотрел на Тома, явно сомневаясь, способен ли тот вообще что-нибудь понять.
— Ты про это спрашиваешь? Ну так распоряжался Кара. Само собой. Значит, Кара, я и четыре женщины. Это они сообразили про каску. Ты каску-то видел? А?
Ну, женщины и говорят: нельзя же, чтобы они тут сидели и даже облегчиться не могли. — Он весело покачал головой, сухонький старый крестьянин из Нешковаца на Плаве Горе. — Вот они теперь как. Совсем бесстыжие стали, а ты их слушай. Ну, еще Прента и тот, из Боснии, не знаю, как его кличут, ведь он у нас всего пять лет и живет-то. Ну, и еще двое-трое приходили помочь. Они хорошо работали, ты не думай. Они говорили: кому, как не нам, и показать, что такое настоящая база. Да у нас в Нешковаце землянок нарыто больше, чем в любой другой деревне. Бора, повеселев, поддержал его:
— Это правда, Никола.
Чика Пера завалил вход хворостом, и они пошли по ручью обратно.
— Мы этому научились на угольных шахтах во Врднике, понимаешь, — говорил Бора. — Но в Леденци база тоже хорошая.
— В Леденци? — энергичным фальцетом перебил Чика Пера. — В прошлом октябре они потеряли три землянки. А мы сколько? Нет, ты мне скажи, сколько землянок мы потеряли — а в них ведь половина отряда пряталась! Ни одной!