Папа вздохнул:
– Не думаю, лейтенант, а уверен. Он усыпил вас этой сигаретой и пробрался в дом.
Участковый вытянулся – руки по швам – и отчеканил:
– Я заслуживаю самого сурового наказания. Вплоть до увольнения из органов внутренних дел.
Если бы на месте папы здесь была крутая полковница Анна Никитишна, она бы такой случай не упустила. Но папа сказал:
– Не переживай, лейтенант. С каждым могло такое случиться. Опыт так и приобретается, на ошибках. А вообще, ты молодец. Я люблю честных людей.
Вот здорово! Вместо того чтобы наказать, он его похвалил. Дома бы так, со своими детьми, воспитание проводил.
Впрочем, я тут же признался себе, что и в нашей семейной практике бывали подобные случаи. Папа не раз хвалил нас за то, за что мама ругала. И мы оправдывали его доверие. Наверное, они с мамой специально так делали: один поругает, другой похвалит. И жизнь от этого становится веселей…
– Пошли, лейтенант, в дом. Посмотрим, что он там делал. А потом – марш к Данилычу, спать до вечера.
– Есть, товарищ полковник, спать до вечера! – отдал честь лохматый и оборванный участковый.
Когда за ними закрылась дверь, мы, конечно, шмыгнули в калитку и присели под окном. Но без толку – окно было закрыто и заперто. Впрочем, кое-что нам услышать удалось, когда они выходили из дома. Правда, к тому моменту мы уже смирно стояли в сторонке и с интересом рассматривали галок на крыше сторожки.
– Нам повезло, – сказал папа, запирая дверь. – Ничего он не успел. Значит, придет еще раз. – И засмеялся: – Не проспишь?
– Что вы, товарищ полковник! Ни за что! Я теперь до тех пор спать не буду, пока мы его не отловим!
Кого – его? Так и вертелось на языке. И зачем отлавливать? Неужели Грибков удрал из-под стражи?
По Алешкиным глазам было ясно – его мучают те же вопросы. И я по опыту знал: он расспрашивать папу не будет, а постарается выяснить все сам. Взяв меня в свои помощники.
Значит, папа сегодня опять посетит этот беспокойный дом. И неплохо получается – мы сделаем ему сюрприз с этим пальцем, а если повезет – заодно отловим таинственного ночного дачника с его вредными снотворными сигаретами.
Папа стал прощаться с участковым, который вежливо удерживал в себе отчаянные зевки.
– Да, а как он выглядел, этот запоздавший дачник?
– Я его не разглядел – темно было. Да еще он зажигалкой чиркнул прямо перед глазами. Но, со стороны глядя, извините, на вас похож. По фигуре, по росту.
– Вот так вот? – Папа призадумался и сказал загадочно: – Что ж, многое сходится.
И мы пошли домой. А когда сели обедать, Лешка как бы невзначай спросил:
– Как там наш Грибков? Хорошо поживает?
Вдруг сейчас папа ответит: «Очень хорошо. Только не знаю, где. Удрал ваш Грибков».
Но он ответил совсем другое:
– Очень хорошо. Дает показания, во всем сознался.
– Вот так вот? – вырвалось у меня.
– А что ему остается? Аппаратура найдена, сообщники все задержаны и во всем признались. А по его тетрадке можно прямо обвинительное заключение писать. У него все там расписано: кому и сколько дал, сколько сделал, сколько и почем продал, сколько себе оставил. Бесценная для следствия тетрадь. Еще раз вам спасибо. И еще раз предупреждаю, – папа строго постучал ложкой по краю тарелки, – держитесь от этого дела подальше. Ситуация несколько изменилась и становится опасной.
Лучше бы он этого не говорил: Лешкины глаза аж загорелись, и по ним стало видно, что именно опасности ему вот так вот и не хватает в личной жизни на данном ее этапе…
Глава XVIНАПУГАЛИ!
Когда наступила ночь и затих во сне дачный поселок, участковый инспектор, лейтенант милиции Ростовцев продолжил наблюдение за объектом.
Все было спокойно и не внушало никакой тревоги. Во всех дачах погасли огни, замолкли собаки, стихла музыка.
Лейтенант сидел в сторожке Пал Данилыча, на кухне, у окна. Отсюда хорошо просматривались все подходы к Мрачному дому и въездные ворота на участки.
Пал Данилыч похрапывал в комнате, кошки мурлыкали на печке, собаки спали во дворе, в своих будках…
Далеко за полночь к воротам подъехала машина и посигналила коротким гудком и фарами. Участковый не стал будить сторожа и пошел отпереть ворота.
Из машины вышел водитель – грузный, высокий, в кожаной куртке.
– Отворяй, – весело приказал он. – К полковнику Оболенскому.
– Документы, пожалуйста, – потребовал участковый.
– Это завсегда, – водитель сунул руку в карман, но вместо документов под носом у участкового оказался газовый баллончик.
Ростовцев всхлипнул и повалился на землю. Водитель тут же сунул руку ему за пазуху, забрал пистолет, пристегнул участкового наручниками к прутьям ворот и вернулся в машину.
Машина в поселок не поехала, она осталась за воротами. Спустя некоторое время, когда затих поднявшийся почему-то в поселке дружный собачий лай, из другой ее дверцы вышел человек, отодвинул щеколду калитки в воротах и неторопливо, сторожко направился к Мрачному дому…
Настала ночь. Темная-претемная. Без луны, без звезд. Только из сторожки светил фонарь на столбе. И в поселке было тихо-тихо. Будто бы он не спал, а затаился от страха. Ни у кого не лаяли собаки, не звучала музыка. И даже Петюню не окликали его беспокойные родители.
Мы не знали точно, когда папа пойдет на свои розыски в Мрачный дом, поэтому решили его обогнать и сесть в засаду в подвале. Сейчас, вспоминая эту историю, я часто думаю: а с чего мы взяли, что папе обязательно нужно было посещать этот дом именно ночью? Днем-то ведь попроще. От кого ему скрываться?
Да, ошибок мы наделали немало. Но ведь так и приобретается опыт, папа сам это сказал. Главное – не делать ошибок непоправимых…
И мы, как две бесшумные тени, соскользнули по лестнице, прокрались мимо спящего хозблока и направились, спотыкаясь в темноте, к Мрачному дому, силуэт которого даже в такую темную ночь зловещей глыбой нависал над уснувшим поселком.
Где-то возле самого дома прячется, наверное, участковый. Теперь-то он точно не спит. Но где он? И как нам его незаметно обойти, чтобы проникнуть в дом раньше папы?
И тут пришло неожиданное решение. В основе его – простое нахальство. Сделаем вид, будто нас прислал папа, что-нибудь передать участковому. Или разбудить.
Пошептавшись, мы вернулись немного назад по улице и опять пошли к дому, весело переговариваясь и совсем не скрываясь. Услышав наши голоса, отозвался у сторожки Разбой. Его лай подхватили другие собаки. И скоро весь поселок, как эпидемией, был объят разными собачьими голосами.
Сопровождаемые этим разноголосым гвалтом, мы подошли к дому. Никого!
Мы потоптались у забора, заглянули в калитку. Лешка посвистел. А я даже позвал не очень громко:
– Эй! Товарищ Ростовцев! Вы где? Это мы! Нас папа прислал.
В ответ – ни звука. Неужели он так разоспался в сторожке?
Но так или иначе, а путь в подвалы Мрачного дома был открыт. И мы, два дурака, пошли по этому пути. Тем более что он был нам хорошо знаком.
Безуспешно подергав входную дверь, мы обошли дом, поднялись по внешней лестнице наверх и, включив фонарик, спустились в подвал. Здесь не было почти ничего. Остался какой-то хлам: несколько больших порожних коробок, хромая скамейка, старые ободранные столы. Кирпич, который вынимал папа, почему-то находился на своем месте в стене, и даже было незаметно, что его кто-то вытаскивал.
Мы вытащили его, бросили в дырку палец, потом воткнули кирпич на место и, сгрудив несколько коробок в углу, у самой двери, спрятались за ними, погасив фонарик.
Чем дольше мы находились в черной темноте и в мертвой тишине этого дома, тем все глупее казалась мне наша затея. Алешке, по-моему, тоже. Сидим на полу в холодном подвале, ночью, ради дурацкой шутки, вместо того чтобы беззаботно дрыхнуть под одеялами на своем уютном и милом чердаке. Я прямо до дрожи в коленях затосковал по нему.
Было так тихо, что даже звенело в ушах. И становилось все холоднее. И если папа задержится, мы тут сосульками обрастем. А если он вообще не придет? В айсберги превратимся.
– Идет! – Алешка сжал мою руку. – Затаимся еще сильнее!
Куда уж сильнее. Только вот зубы начнут сейчас стучать от холода. Или от страха?
Шагов папиных мы не слышали – он ступал бесшумно, как индеец на тропе войны. Просто доносились какие-то неясные звуки, вроде шорохов.
И вот раскрылась дверь и блеснул узкий луч фонарика. Он обежал кругом весь подвал и остановился, упершись в самый дальний угол.
Папа, невидимый нам – только мелькали на полу носки его белых кроссовок, – прошел туда, присел на корточки и долго рассматривал доски пола. Потом взял фонарик в левую руку, а в правой у него появилась отвертка.
И он стал выкручивать из пола шурупы, которые туго поскрипывали в тишине.
Я уже не жалел, что мы сюда забрались, – становилось все интереснее.
Вообще, картина была фантастическая. Темный подвал, в углу его пятно света, а в нем мелькает сама по себе рука с отверткой. И больше ничего не видно. Вот бы такое Грибкову приснилось.
Папа вывернул последний шуруп, подцепил отверткой край доски и приподнял ее. Она так недовольно крякнула, что мы вздрогнули.
Теперь стало совсем интересно.
Отложив эту доску в сторону, папа поднял еще две соседних. В полу образовалась длинная черная дыра. Просунув в нее руку, папа вытащил черный плоский чемоданчик – «дипломат». Что-то чуть слышно пробормотал, что-то проделал с замками (я догадался – они цифровые были), поднял крышку, посмотрел внутрь и удовлетворенно снова ее захлопнул.
А теперь уже интересно – просто невыносимо. Но мы пока терпели.
Взяв чемоданчик в одну руку, а фонарик в другую, папа пошел вдоль той стены, где он в прошлый раз вытаскивал кирпич. При этом он вел лучом света по стене, будто отсчитывал кирпичи, ища нужный.
Нашел, поставил чемоданчик на пол, вытащил все той же отверткой кирпич. Опять что-то чуть слышно бормотнул и запустил руку в дыру.