Но что за невидимый режиссер дергал за ниточки шпиона Пеньковского — марионетку на сцене политического театра?
Александр Яковлев провел сухой ладонью по заметно поседевшим волосам. Нет, подумал он, в этой не разгаданной до конца загадке предателя Пеньковского ключевой вопрос надо ставить так: кто на кого работает, человек на систему (к примеру, КГБ, ЦРУ, МИ-6) или же наоборот? Можно ли находиться в системе, но оставаться самим собой и работать «на себя»?
Вряд ли. Система отбирает либо ломает людей под себя. Пеньковский — это крупная деформированная шестеренка советской чекистской машины, о которой благодаря скандалу в прессе узнал весь мир. Тоталитарная система тем и плоха, что не просто перестраивает, а ломает и деформирует человеческую индивидуальность! Даже яркая и талантливая личность — всего лишь шестеренка механизма, работающего по определенной программе. А если в этой программе наступили сбои? Может ли шестеренка машины отладить механизм, или же она будет вынуждена тиражировать программные ошибки? Сложный вопрос. Разве возможно оставаться шестеренкой машины и одновременно стать ее приводным ремнем? Где заканчиваются личностные возможности и начинаются системные закономерности? И главное, кто же в итоге приводит всю эту систему шестеренок в действие, кто «дергает за ниточки» крупных марионеток, и рулит, по сути, театром большой политики?
Яковлев встряхнул головой, прогоняя остатки сна. На заданные самому себе каверзные вопросы ответа не было.
На свежую майскую зелень Оттавы упали розово-золотые лучи восходящего солнца. Ночной туман и хрустальная роса стремительно таяли, уступая дорогу солнечному весеннему дню.
Пройдет совсем немного времени, и к Александру Яковлеву, в Канаду, в мае 1983 года прилетит будущий лидер Советского Союза — Михаил Горбачев. В разговоре, состоявшемся на живописном обрыве Ниагарского водопада, Горбачев расскажет Яковлеву о новом экономическом проекте Советского Союза, — «Перестройке». Автором этого проекта будет Юрий Андропов, на тот момент уже тяжело больной, и практически не выходящий из ЦКБ.
Помощник генсека Андропова, ставропольский комбайнер Михаил Горбачев, озвучит «перестройку» практически от своего имени. Яковлева заинтересует этот проект. Но ни он сам, ни Горбачев тогда еще не будут догадываться, во что выльется эта амбициозная идея. И роль «АРХИТЕКТОРА ПЕРЕСТРОЙКИ» достанется Александру Яковлеву довольно неожиданно.
Впрочем, все это будет несколько лет спустя…
В домашнем кабинете историка и аналитика Политбюро ЦК КПСС Игоря Николаевича Волгина горел янтарный свет старомодной бронзовой настольной лампы в абажуре из золотистой мозаики.
Домашний кабинет, вечно заваленный рабочими бумагами со Старой площади, одновременно служил ему и спальней. Неуклюжий разухабистый румынский диван с бронзовой шелковистой обшивкой и отделанный рыжим орехом, чудом купленный в мебельном магазине как зарубежный дефицит, был загроможден увесистыми скоросшивателями и фолиантами букинистических изданий. И когда приходило время отхода ко сну, Игорь Николаевич, торопливо сгребал все это добро шершавыми ладонями крепких рук и просто сбрасывал на пол, отвоевывая у книг и бумаг территорию для сна.
Проснувшись в шесть тридцать, он торопливо приводил любимый диван в божеский вид, наскоро завтракал и спешил на Старую площадь. Выскакивал из московской подземки на станции «Площадь Ногина» (ее потом переименовали в «Китай-город») и с головой окунался в бумажную суету. Он обитал на втором этаже серого шестиэтажного «сталинского» дома за номером шесть, владея персональным кабинетом, и командой помощников, обитающих в так называемом «каминном зале» (от камина после многочисленных ремонтов осталось одно лишь название). Письменный стол Волгина был вплотную придвинут к окну, но он уже давно забыл о том, как выглядит солнечный свет. Правила внутреннего режима, заботливо сочиненные сотрудниками КГБ, строжайше предписывали во избежание любой утечки информации не поднимать «французские» шторы из белого жатого шелка и не открывать для проветривания окна. Подобных правил, доведенных до абсурда, было множество. Иногда Волгину казалось, что осторожные чекисты решили нарочно понаблюдать, как аналитическое управление, словно стая белых лабораторных мышей, будет выживать в условиях искусственного существования. Впрочем, видя, как бедные майоры вынуждены целыми сутками дремать на внутренних постах того же самого здания, где даже муха не пролетает, Волгин понимал, что и со своими родными кадрами Лубянка обошлась ничуть не гуманнее.
Впрочем, на КГБ Волгин был не в обиде. Его лучший друг, Петр Кирпичин значился видным полковником спецслужб, и почти круглосуточно бытовал на Лубянке. Да и сам Волгин, слава Богу, носил погоны, военное училище с Петей Кирпичиным они заканчивали вместе. Истфак МГУ стал для Игоря уже вторым образованием, гражданским. История была его страстью, он любил кропотливо ковыряться в архивах, благо от Старой площади до Исторической библиотеки на улице Забелина было рукой подать. Уже в летах, но всегда бодрый и подтянутый, Волгин часто шутил, что мол, если бы не Старая площадь да погоны, то пошел бы он заниматься исторической наукой.
На одном из студенческих балов в МГУ Игорь познакомился со своей будущей женой, Ольгой. Это была восточная красавица, приехавшая из далекого армянского села в Москву учиться на инженера-энергетика. Еще в детстве она наслушалась от родни завистливых сплетен о соседях-азербайджанцах: у тех в Баку было величайшее богатство: нефть. Ольгу глубоко потрясла биография братьев Нобелей, ведущих еще в царские времена разработки бакинской нефти. Прагматичная Ольга поняла, что Черная Королева — нефть еще долго будет диктовать шахматные ходы в большой политике. В Москву армянская красотка приехала с твердой решимостью учиться на энергетика, завоевывать высоты Черной Королевы.
Но вот только так уж получилось, что первым делом волоокая красавица с точеным загорелым профилем завоевала сердце студента истфака МГУ Игоря Волгина и родила ему дочь, которой, по древнему восточному обычаю, дали имя изысканного цветка — Ирис. Дочь своей внешностью не пошла в мать: у нее были светлые волосы, голубые глаза, как у Игоря. Зато характер складывался хваткий и прагматичный, как у Ольги, которая продолжала и в свои сорок лет поражать воображение столичных светских львов загадочной улыбкой мудрой и жестокой Медеи. Именно Ольге пришла в голову мысль пристроить амбициозную красавицу Ирис на факультет журналистики МГУ — мол, это гарантия полезных связей с влиятельными людьми.
Сказать, что рутина ежедневной службы совсем заела Игоря Николаевича, было бы неправдой. Он любил свою работу на Старой площади, хоть и видел, что КПД, т. е. коэффициент полезного действия, в бюрократической среде стремится к нулю. Спасала «отдушина» — историческая беллетристика, в которую он вечерами окунался с головой.
Наскоро поужинав тушеной бараниной с грецкими орехами и армянским лавашем, да посмотрев по телевизору «новости», Игорь забирался, словно в берлогу, в свой кабинет, и тогда уже никакими силами его нельзя было оторвать от любимых книжек, которые он тащил в дом изо всех букинистических магазинов. Ольга ворчала, мол, у всех мужья нормальные: тратят деньги на любимых жен да коньяк, а у этого вся зарплата уходит на книжки…
Ирис, доделав школьные уроки, наконец могла позволить себе развлечься модным маникюром, забравшись с ногами в мягкое кресло и закутавшись в теплый мамин плед с кофейно-бурыми верблюдами на песочном фоне. А Игорь Николаевич с головой погружался в новую букинистическую добычу. Втайне от всех он вынашивал идею написания книги о самом парадоксальном, как ему самому казалось, периоде новейшей истории. Он хотел создать книгу о ХОЛОДНОЙ ВОЙНЕ, когда человечество прекратило вести войны с помощью пушек и ракет. И началась эра войн ИНФОРМАЦИОННЫХ.
И эта, первая в истории человечества бескровная война, уже вступала в свою завершающую стадию. Игорь ощущал, что назревающая кульминационная схватка России с Западом будет непростой и непредсказуемой. От предчувствия грандиозности и величия надвигающегося апогея невидимой войны его лихорадило и наполняло азартом охотника, вышедшего на след крупного зверя.
И сейчас, при янтарном свете настольной лампы, струящимся сквозь золотую мозаику старинного абажура, Волгин склонился над своими рабочими бумагами, что-то в них правя, переписывая и дополняя, безжалостно выбрасывая все лишнее в корзину для мусора и бережно подкалывая листки, испещренные каллиграфическим почерком в темные скоросшиватели, аккуратно расфасовывая их по разным темам, и папкам, и готовя нить будущего повествования…
ИЗ ДНЕВНИКА ИСТОРИКА ИГОРЯ ВОЛГИНА
НА ПОРОГЕ ИНФОРМАЦИОННОЙ ВОЙНЫ.
Через месяц в Москве начнется Олимпиада-80. Страна уже приведена в полную боеготовность, и напряжение все еще растет. Американцы, разумеется, демонстративно бойкотируют спортивные игры в Москве: в знак протеста против ввода советских войск в Афганистан. Мол, мы не имеем права вмешиваться в дела своего географического соседа. А какое, спрашивается, дело Америке до Афганистана? Может быть, все дело в том, что мы с нашим «ограниченным контингентом» как раз и заняли те стратегические позиции, что мечтают контролировать Штаты? Афганистан — «подбрюшье» Советского Союза, государство, граничащее с Узбекистаном, Таджикистаном и важнейший политический сосед всей советской Азии.
И в связи с этим приходит на ум термин, придуманный английским писателем Редьярдом Киплингом, — «БОЛЬШАЯ ИГРА». И уже начинает разворачиваться не спортивное шоу — а бои без правил.
«БОЛЬШАЯ ИГРА» — блестящий образ из романа Киплинга «Ким», о том, как русская и английская разведки хитроумно боролись друг с другом за влияние в Азии, и в частности в Индии. И эта Большая игра сегодня разворачивается снова. Теперь уже не только между русскими и английскими спецслужбами, но еще и американскими. В этой Большой игре, ведущейся за передел мира по схеме «бои без правил», ведущую роль приобретают приемы информационной войны. Вместо ракет, снарядов, танков, самолетов и пушек. Это — впервые за всю многолетнюю историю человечества. Кто же выиграет битву?